Глеб мерил кухню рулеткой и записывал цифры в блокнот, будто Нелли здесь уже не жила. Дом был оформлен на него, и он не сомневался, что всё решено. Он забыл только про жестяную коробку с пуговицами.
Рулетка щёлкнула и втянула жёлтую ленту обратно в корпус. Глеб записал что-то в блокнот на пружине и даже не поднял головы, когда Нелли вошла на кухню с ведром воды.
— Три сорок на два девяносто, — сказал он вслух, будто самому себе. — Маловато. Но для объявления сойдёт.
Нелли поставила ведро у порога. Вода качнулась и плеснула на линолеум, на тот самый вытертый квадрат возле плиты, где за шестнадцать лет протоптали светлое пятно. Она смотрела на пятно, а не на мужа.
— Для какого объявления?
— Ну а ты как думала. Сидеть тут дальше, что ли?
Он закрыл блокнот, сунул ручку за ухо. Привычка с автосервиса: там ручки вечно терялись в масле, и он держал их за ухом, как плотник карандаш. Нелли когда-то находила это смешным.
На подоконнике остывал пирог с капустой. Пахло тестом, луком и мокрой тряпкой из ведра. За окном соседский пёс лаял на грузовик, который никак не мог развернуться в узком проулке.
— Глеб, мы же ничего не решили.
— Я решил, — ответил он и пошёл в коридор мерить прихожую.
Лента снова поползла по стене. Щёлк.
Нелли взяла тряпку, отжала её над ведром так, что заныли запястья, и начала мыть пол. Не потому что было грязно. Просто руки требовали дела, а голова отказывалась думать дальше слова «объявление».
Дом стоял на краю посёлка, в сорока минутах на электричке от областного центра. Деревянный, обшитый сайдингом цвета топлёного молока, с зелёными наличниками, которые Нелли красила сама каждые три года. Крыльцо в три ступеньки. Средняя скрипела, и этот скрип она узнавала из любой комнаты: значит, кто-то пришёл.
Они купили его, когда ещё не были расписаны. Жили так года два, и всем казалось, что штамп ничего не изменит. Глеб тогда говорил: зачем бумажки, если мы и так вместе. Нелли соглашалась. Ей было тридцать, ему тридцать три, и бумажки правда казались лишними.
Оформили дом на него. Так было проще: у Глеба была официальная работа, справка с места, а у неё только подработки в бухгалтерии местного рынка. Нотариус, сухая женщина в вязаной жилетке, даже не спросила, откуда деньги. Деньги были наличными, в пакете из-под молока, и Нелли до сих пор помнила, как этот пакет шуршал у неё на коленях всю дорогу.
Деньги были её. От бабушкиной однушки на Заводской, которую Нелли продала через полгода после похорон.
А потом расписались. Родился Арсений, потом пошли годы, похожие один на другой: огород, школа, ремонт крыши, Глебов сервис, который то шёл в гору, то проваливался. Про пакет из-под молока никто больше не вспоминал. Зачем?
И вот теперь Глеб мерил прихожую.
Вечером он ужинал молча, ковыряя вилкой пирог. Нелли сидела напротив и держала кружку двумя руками. Чай давно остыл, сверху затянуло плёнкой.
— Жанна в курсе? — спросила она.
Вилка остановилась. Глеб поднял глаза, и Нелли увидела в них то, чего не ожидала: не вину, а облегчение. Как у человека, которому наконец не нужно больше врать.
— В курсе.
— Давно?
— Нель, давай без этого. Я не хочу ругаться. Правда не хочу.
— А чего ты хочешь?
Он отодвинул тарелку. На клеёнке осталось кольцо от его кружки, влажное, с крошками по краю.
— Хочу по-человечески. Дом продаём, долги я закрываю. Остаток пополам. Ну, почти пополам. Тебе на комнату в городе хватит, если с ипотекой.
— Почти пополам, — повторила Нелли.
— Слушай, дом на мне. Куплен до брака. Я у юриста был, мне всё объяснили. Я мог бы тебе вообще ничего не давать. Понимаешь? Вообще ничего. А я даю.
Она поставила кружку. Чай качнулся, плёнка порвалась.
— Деньги на дом были мои.
— Ну были, — легко согласился он. — И что? Где это написано? Ты мне их отдала. Мы жили вместе. Ты сама хотела этот дом, сама его выбрала.
— Я хотела, чтобы у нас был дом.
— Он и был. Шестнадцать лет. Неплохо же?
Глеб встал, сполоснул тарелку под краном, поставил её в сушилку. Аккуратно, ребром. Он всегда так делал, и Нелли всегда это раздражало, а сегодня почему-то нет. Сегодня ей было всё равно, как стоят тарелки.
— Покупатели в субботу приедут, — сказал он уже от двери. — Посмотреть. Прибери тут, ладно?
Скрипнула средняя ступенька. Хлопнула калитка. Глеб уехал ночевать в город, туда, где его ждали.
Нелли сидела на кухне до половины первого. Потом встала, вылила остывший чай в раковину и долго смотрела, как он уходит в слив, коричневой спиралью.
Где это написано. Вот что он сказал. Где это написано.
Утром позвонил Арсений. Он учился на последнем курсе в политехе, снимал комнату с другом и звонил по воскресеньям, а сегодня был вторник.
— Мам, отец мне написал.
— Что написал?
— Ну, что вы… Короче, что дом продаёте. Это правда?
Нелли стояла у окна в огород. Яблоня в этом году уродила так, что ветки клонились до земли, и Глеб ещё в августе обещал подставить рогатины. Не подставил.
— Он продаёт, — сказала она.
— А ты?
— А я, похоже, тут не спрашиваю.
Арсений помолчал. Слышно было, как у него на заднем плане кто-то включил чайник и громко зевнул.
— Мам, ты только не делай ничего сгоряча. Я в пятницу приеду. Ладно? Я приеду, и поговорим.
— Ты не обязан.
— Мам. Я приеду.
Он отключился. Нелли посмотрела на телефон, на заставку, где они втроём стояли у этой самой яблони пять лет назад. Глеб обнимал её за плечи, Арсений корчил рожу. Она сменила заставку на стандартную синюю. Подумала и сменила обратно.
Сын тут ни при чём.
В среду она поехала к Вере Степановне. Свекровь жила в двух улицах, в старом кирпичном доме с палисадником, где до заморозков цвели георгины. Ей было семьдесят четыре, она ходила с палкой и говорила так, будто каждое слово отпускала под расписку.
— Проходи, — сказала Вера Степановна и посторонилась. — Обувь не снимай, у меня холодно.
В доме пахло корвалолом и печёными яблоками. На столе под клеёнкой в клетку лежала раскрытая газета с кроссвордом, половина клеток была заполнена крупными печатными буквами.
— Чай будешь?
— Буду.
Свекровь поставила чайник, достала из буфета две чашки с золотым ободком. Те, что для гостей. Нелли заметила это и почему-то ей стало тревожно. Обычно ей наливали в простую, с отбитой ручкой.
— Знаю я, зачем ты пришла, — сказала Вера Степановна, не оборачиваясь. — Он мне звонил.
— И что вы скажете?
— А что я скажу. Сын он мне. Дурак, но сын.
Она поставила чашки, села, положила обе ладони на набалдашник палки. Пальцы у неё были узловатые, с толстыми суставами, и на безымянном до сих пор блестело обручальное кольцо, хотя свёкор умер одиннадцать лет назад.
— Нелли, я тебе плохого не желаю. Ты мне шестнадцать лет как дочь была. Ну, почти как дочь. Но в это я лезть не стану. Пусть сами.
— Вера Степановна, деньги за дом были мои. Вы же помните. Вы же знаете.
Свекровь смотрела в чашку. Долго. Потом сказала, совсем другим голосом:
— Помню я много чего. Мало ли что я помню.
— Вы тогда сами говорили, что Глеб должен…
— Пей чай, остынет.
Нелли выпила. Чай был крепкий, горький, с чабрецом. Свекровь всегда клала чабрец, даже если её просили не класть.
Уже в прихожей, когда Нелли застёгивала куртку, Вера Степановна вдруг спросила:
— Мать твоя бумажки свои хранила? Галина Петровна-то?
— Какие бумажки?
— Ну какие. Всякие. Она же у тебя такая была, всё складывала. Квитанции, открытки. Я ещё смеялась над ней.
— Мама умерла четыре года назад. Я её вещи разбирала.
— Ну и разбирала, — сказала свекровь и открыла дверь. — Иди. Темнеет рано.
На улице было сыро, пахло палёной листвой. Нелли шла домой и не понимала, что сейчас было. Вера Степановна никогда ничего не говорила просто так. Никогда.
Всякие бумажки. Квитанции, открытки.
Дома она полезла на антресоль. Встала на табуретку, потом поняла, что не достаёт, и принесла стремянку из сарая. Стремянка была в паутине и пахла бензином.
Мамины вещи лежали в двух коробках из-под бытовой техники. Нелли тогда, четыре года назад, сложила их наспех, не разбирая, потому что разбирать было невозможно. Каждая вещь цеплялась за что-то внутри и не отпускала. Мамин шарф. Мамины очки в коричневом футляре. Записная книжка с телефонами людей, которых уже тоже, наверное, не было.
Она сняла коробки вниз, поставила на пол в комнате и села рядом прямо на ковёр.
Шарф пах по-прежнему. Слабо, но пах: ландышевыми духами и чем-то ещё, мамой.
Нелли отложила шарф и стала доставать дальше. Фотографии в конверте. Грамота за сорок лет работы на почте. Пачка открыток, перевязанная резинкой от бигуди. Квитанции за свет за какие-то незапамятные годы, мама действительно хранила всё.
На дне второй коробки лежала жестяная коробка из-под леденцов. Синяя, с облезлым рисунком: девочка в капоре и санки. Нелли помнила её с детства. Там были пуговицы. Мама складывала туда все пуговицы, которые отрывались, и все запасные, что пришивают к новым пальто. Когда Нелли болела, ей давали эту коробку, и она часами перебирала пуговицы на одеяле, раскладывая их по цветам.
Крышка не поддавалась. Нелли подцепила её ногтем, ноготь сломался. Она поддела ножом.
Пуговицы. Сотни пуговиц, перламутровых, костяных, пластмассовых, с ушками и с дырочками. Запах металла и старой ткани.
Она перевернула коробку на ковёр. Пуговицы раскатились, одна покатилась под диван, и Нелли не стала её доставать.
На дне, сложенный вчетверо и прижатый крышкой от другой, меньшей коробочки, лежал лист бумаги в клеточку. Тетрадный, пожелтевший по сгибам.
Руки не слушались. Пришлось положить лист на колено и разворачивать по одному сгибу, медленно, как разворачивают бинт.
«Расписка. Я, Ковальчук Глеб Андреевич, паспорт такой-то, получил от Самойловой Нелли Викторовны денежную сумму в размере 1 800 000 (один миллион восемьсот тысяч) рублей в долг на покупку жилого дома по адресу…»
Дальше адрес. Их адрес. Улица, номер дома.
«Обязуюсь вернуть указанную сумму по первому требованию. Деньги получены полностью, претензий не имею».
Дата. Весна две тысячи девятого. Подпись Глеба, размашистая, с хвостом вниз, которую она узнала бы из тысячи. И ниже, мелко: «Свидетель: Ковальчук В. С.» И подпись с завитушкой, похожей на маленькую улитку.
Нелли сидела на ковре среди пуговиц и смотрела на эту улитку. Свекровь. Вера Степановна.
Она вспомнила. Вдруг, целиком, как вспоминают запах. Мама настояла. Мама сказала тогда: «Деньги бабушкины, Неля, деньги не твои даже, а наши, семейные. Пусть напишет. Не обидится, если честный». И Глеб не обиделся. Посмеялся, сел за стол и написал, а Вера Степановна, которая зашла тогда с банкой огурцов, расписалась свидетелем и сказала: «Правильно, Галина. Бумага, она дольше людей живёт».
Нелли забыла. Совсем забыла. Положила эту бумагу маме в руки и забыла на шестнадцать лет, потому что жизнь была длинная, а Глеб был свой.
А мама не забыла. Мама спрятала её туда, где искать не стал бы никто. В пуговицы.
Нелли сложила лист обратно по сгибам. Положила в паспорт, в обложку, между корочкой и первой страницей. Потом собрала пуговицы с ковра в коробку, все, кроме той, что укатилась под диван.
За окном уже было совсем темно. Она не стала включать свет.
Юрист нашлась через Ларису из бухгалтерии рынка. Фаина Ильинична принимала в городе, в полуподвальном офисе рядом с ломбардом. Ей было под шестьдесят, она носила очки на цепочке и красила губы ярко-морковной помадой, которая оставляла следы на краю кофейной чашки.
— Садитесь, — сказала она, не вставая. — Показывайте, что у вас.
Нелли достала паспорт, вытащила из обложки лист. Фаина Ильинична надела очки, развернула бумагу и читала долго, шевеля губами. Потом перевернула, посмотрела на просвет, зачем-то понюхала.
— Оригинал, — сказала она. — Не ксерокс. Хорошо.
— Это поможет?
— Подождите. Расскажите по порядку. Дом куплен до регистрации брака?
— Да.
— Оформлен на мужа?
— Да.
— Значит, при разделе имущества он ваш не будет. Ни половина, ни четверть. Это его добрачное. Тут муж прав, и его юрист ему правильно сказал.
Нелли почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Она сжала их на коленях, под столом, чтобы Фаина Ильинична не видела.
— Но, — юрист подняла палец с длинным ногтем, — есть вот это.
Она постучала по расписке.
— Это не про раздел. Это договор займа. Он у вас взял в долг. Сумма, назначение, «по первому требованию». Подпись его, свидетель есть. Дату вы видите.
— А срок давности? Там же шестнадцать лет.
Фаина Ильинична улыбнулась впервые, и улыбка у неё вышла неожиданно молодой.
— Вот за это я и люблю бумажки, написанные «по первому требованию». Срок не идёт, пока вы не потребовали. Вы требовали?
— Нет. Никогда.
— Значит, вы потребуете сейчас. Письменно. Заказным письмом с описью. У него будет тридцать дней на возврат. Не вернёт, идём в суд. И сразу просим наложить запрет на регистрационные действия с домом. Чтобы он его не продал, пока мы с ним разговариваем.
— Он хочет продать в субботу.
— В субботу он покажет. Показать не продать. Сделку за три дня не проведут, особенно если покупатели с ипотекой. Мы успеем.
Нелли смотрела на морковный след на чашке. Ей хотелось спросить что-то важное, но спросила она другое:
— А если он скажет, что это я его заставила написать? Что это шутка была?
— Пусть скажет. Почерк его?
— Его.
— А свидетель жив?
— Жива. Это его мать.
Фаина Ильинична сняла очки, и они повисли на цепочке, качаясь.
— Ну, — сказала она, — тогда это будет очень интересный разговор. Для его матери.
Письмо Нелли отправила в четверг с почты на станции. Та самая почта, где сорок лет проработала мама. Окошко было новое, пластиковое, вместо деревянного, а девушка за ним незнакомая, с розовыми ногтями и серьгой в брови.
— Опись вложения заполнили? — спросила девушка.
— Заполнила.
— Уведомление о вручении надо?
— Надо.
Девушка шлёпнула штемпелем. Звук был тот же, что тридцать лет назад, когда Нелли маленькой сидела за маминой спиной на табурете и смотрела, как мама ставит печати. Тук. Тук. Как ставят штамп на конверт, на судьбу, на что угодно.
Нелли вышла на улицу. Шёл мелкий дождь, на перроне пахло мокрым железом и креозотом. Подошла электричка, и она села у окна, хотя ехать было всего две остановки.
Потом, уже дома, долго мыла яблоки. Те, что нападали с веток. Мыла, резала, складывала в таз. Руки двигались сами, а голова прокручивала одно и то же: письмо придёт, он вскроет, он прочтёт.
Что он сделает?
Звонок раздался в пятницу утром. Не Глеб. Вера Степановна.
— Ты что творишь? — голос у свекрови был не громкий, но в нём что-то дребезжало, как ложка в стакане на ходу поезда.
— Вы о чём?
— Не притворяйся. Он мне письмо твоё по телефону читал. Сфотографировал и прислал. Я очки надевала. Ты зачем бумагу эту достала?
— Потому что она есть.
— Есть, — повторила свекровь. — Есть. А ты подумала, что я там подписалась? Что меня в суд потащат? Мне семьдесят четыре года, Нелли. У меня давление под двести.
— Вас никто не заставит врать, Вера Степановна. Вы просто скажете, как было.
— А как было? Ты знаешь, как было? Ты знаешь, сколько я…
Она осеклась. Нелли слышала, как она дышит. Тяжело, с присвистом.
— Неважно, — сказала свекровь. — Делай что хочешь. Я сказала, не полезу, и не полезу.
Короткие гудки.
Нелли положила телефон на подоконник рядом с тазом яблок. Ты знаешь, сколько я. Сколько я что?
Арсений приехал вечером, с рюкзаком и пакетом мандаринов, хотя до Нового года было ещё два месяца. Он вырос на полголовы выше отца, а плечи остались узкие, мальчишеские. Отцовские у него были только брови: густые, почти сросшиеся на переносице.
— Ну рассказывай, — сказал он с порога, стаскивая кроссовки.
Она рассказала. Не всё. Про расписку, про письмо, про юриста. Про Жанну не сказала. Он и так знал, по лицу было видно, что знал.
Арсений слушал, чистя мандарин. Шкурка ложилась на стол длинной оранжевой спиралью, он всегда чистил так, одним куском, с детства.
— Офигеть, — сказал он наконец. — Бабушка свидетель.
— Бабушка.
— И она знает, что ты нашла?
— Знает. Звонила. Сказала, что не полезет.
Он разломил мандарин пополам, протянул ей половину. Она взяла, хотя мандаринов не хотелось.
— Мам. А ты чего хочешь? Честно. Деньги или дом?
Нелли посмотрела в окно, на яблоню. В темноте её почти не было видно, только белело что-то на нижней ветке: может, старый пакет, который сорвало ветром.
— Дом, — сказала она. — Я его покупала. Я его красила. Я здесь тебя растила. Мне не нужна комната в городе, Сень. Я в комнате в городе умру.
— Не умрёшь.
— Умру. Не сразу. Но умру.
Арсений положил дольку в рот, прожевал и сказал серьёзно, совсем по-взрослому:
— Тогда я завтра с тобой. Когда эти приедут.
— Не надо. Это между нами.
— Это мой дом тоже. Я здесь вырос. Я здесь на этой лестнице зуб себе выбил, помнишь? Об среднюю ступеньку.
— Помню.
Она помнила. Ему было шесть, кровь, крик, Глеб нёс его на руках до фельдшерского пункта бегом, через весь посёлок, в одних тапках. Глеб тогда плакал. Она до сих пор не знала, видел ли это кто-то, кроме неё.
Как этот человек мог стать тем, кто мерит кухню рулеткой?
В субботу утром Нелли встала в шесть. Не потому что надо было. Просто не спалось с четырёх, и лежать дальше было хуже, чем вставать.
Она испекла пирог. Опять с капустой. Зачем, сама не знала. Наверное, чтобы в доме пахло домом, а не продажей.
В одиннадцать скрипнула средняя ступенька.
Глеб вошёл первым, за ним пара лет тридцати пяти: мужчина в пуховике с меховым капюшоном и женщина в бежевом пальто, с маленькой девочкой за руку. Девочка сразу уставилась на кота, который спал на батарее.
— Здравствуйте, — сказала женщина неуверенно. — Мы посмотреть.
— Здравствуйте, — ответила Нелли. — Проходите.
Глеб смотрел на неё настороженно. Глаза красные, небритый. Он не ожидал, что она будет вежливой. Он ждал скандала и, похоже, приготовился к нему.
— Нель, можно тебя на минуту?
— Можно. Только при людях.
Он поморщился. Покупатели переглянулись.
— Ты письмо прислала, — сказал Глеб тихо, отворачиваясь от гостей к окну. — Это что, шутка такая?
— Нет.
— Ты понимаешь, что я этих денег не имею? Сейчас? У меня долг за сервис, у меня аренда…
— Я понимаю.
— Ну и?
Нелли посмотрела на покупателей. Мужчина в пуховике разглядывал потолок, женщина делала вид, что занята девочкой. Девочка уже гладила кота.
— Простите, — сказала Нелли им. — Я должна вам сказать. Чтобы вы не тратили время. На дом сейчас будет наложен запрет на сделки. Есть судебное дело. Ну, будет в понедельник. Мне очень жаль, что вы ехали.
Наступила тишина. Слышно было только, как мурлычет кот под детской ладошкой и тикают часы над холодильником.
— Глеб Андреевич, — сказал мужчина в пуховике, — вы нам говорили, что обременений нет.
— Нет никаких обременений! — Глеб повысил голос. — Это… Она просто… Это семейное.
— Семейное — это когда в семье, — сказала женщина в пальто и взяла дочь за руку. — Пойдём, Соня. Котика потом погладишь.
Они ушли. Мужчина задержался в дверях, посмотрел на Нелли странно, почти с уважением, и кивнул. Ступенька скрипнула три раза: один шаг, второй, детский прыжок.
Глеб стоял посреди кухни. Блокнот на пружине торчал у него из кармана куртки.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю.
— Я задаток взял, Нелли. Я с них задаток взял, сто тысяч. Мне его теперь вдвойне возвращать.
Она молчала. Вот оно что. Задаток. Он не просто показывал. Он уже продавал.
— Ты взял задаток за дом, — сказала она медленно, — в котором я живу. Не сказав мне.
— Он мой!
— Он куплен на мои деньги. На бабушкины деньги. Ты расписку писал, Глеб. Своей рукой. Ты помнишь?
Он замолчал. Потом сел на табурет, тяжело, как садятся старики. Провёл ладонью по лицу.
— Помню, — сказал он глухо. — Я думал, её нет давно. Галина Петровна… Я думал, выкинули.
— Мама ничего не выкидывала.
— Да уж.
Он посмотрел на пирог на подоконнике. Нелли видела, как у него дёрнулся кадык.
— С капустой? — спросил он.
— С капустой.
— Ты его в субботу пекла. Всегда в субботу.
Она не ответила. Он встал и ушёл, не прощаясь. Ступенька скрипнула один раз, тяжело.
Арсений вышел из своей комнаты, где сидел всё это время, не включая свет. Сел на место отца.
— Он задаток взял, — сказал сын. Не спросил, просто повторил, будто пробовал на вкус.
— Взял.
— Мам, я не знал. Честно.
— Я знаю, что ты не знал.
Она отрезала ему кусок пирога. Он съел, не разжёвывая, как в детстве, когда торопился во двор.
В понедельник Фаина Ильинична подала заявление в суд с ходатайством о запрете. Во вторник судья его удовлетворила. В среду Нелли получила копию определения и положила её в паспорт, рядом с распиской.
Дни шли странные. Тихие. Глеб не звонил. Вера Степановна не звонила. Нелли ходила на работу в бухгалтерию рынка, сводила дебет с кредитом, возвращалась на электричке, кормила кота, собирала яблоки. Ночами просыпалась от каждого шороха и лежала, слушая, не скрипнет ли ступенька.
Лариса из бухгалтерии сказала как-то за обедом, разворачивая бутерброд с колбасой:
— Ты, Нелька, железная. Я бы на твоём месте уже облысела.
— Я не железная.
— А какая?
Нелли подумала.
— Уставшая быть понятливой, — сказала она.
Лариса посмотрела на неё внимательно и больше ничего не спросила.
На десятый день, в пятницу вечером, позвонил Глеб.
— Нель. Можно я приеду? Поговорить. Не ругаться.
— Приезжай.
Он приехал трезвый, побритый, в чистой рубашке. Принёс торт, магазинный, с кремовыми розочками. Поставил на стол, как ставят что-то, чего стесняются.
— Я подумал, — начал он, не садясь. — Я много подумал. Ты права. Я написал ту бумагу, и я помню, за что. Я не хочу суда. Мне суд не нужен, тебе тоже.
— И что ты предлагаешь?
— Давай так. Дом продаём, но по-честному. Ты получаешь свои миллион восемьсот. Сразу, с продажи. Остальное моё, я долги закрываю. Нормально? Это же справедливо. Ровно то, что в бумаге.
Нелли смотрела на торт. Розочки были неестественно розовые, с блестящими листиками из зелёного крема.
Справедливо. Ровно то, что в бумаге. Он и правда так думал. Миллион восемьсот шестнадцать лет назад стоили целый дом с участком. А сейчас на них можно купить разве что комнату в общежитии на окраине. Глеб это знал. Не мог не знать: он же сам ходил по риелторам.
Но это было не главное. Главное было другое.
— А задаток? — спросила она.
— Задаток я отдам. Договорюсь с ними, они подождут.
— Ты уже договорился?
Он отвёл глаза.
— Почти.
— Глеб.
— Ну что Глеб? Что? Я стараюсь! Я пришёл, торт принёс, я по-хорошему!
Она кивнула. Так кивают, когда соглашаются не со словами, а с чем-то, что поняли за ними.
— Я подумаю, — сказала Нелли.
— Подумай. Только недолго, ладно? У меня сроки.
Он уехал. Торт остался на столе. Нелли не стала его открывать и убрала в холодильник, на нижнюю полку, за кастрюлю с супом.
Ночью ей впервые за две недели приснился спокойный сон. Она проснулась и подумала: может, и правда так? Взять деньги. Не судиться. Не тянуть свекровь в суд с её давлением. Уехать в город, начать заново. В конце концов, сорок шесть лет, ещё не старуха.
Утром решила. Позвонить Фаине Ильиничне, сказать, что согласна на мировую. Пусть составит бумагу, как надо.
Она уже набирала номер, когда в калитку постучали.
На крыльце стоял мужчина в пуховике с меховым капюшоном. Тот самый покупатель. Один, без жены и дочки.
— Извините, что без звонка, — сказал он. — Мне номер ваш неоткуда было взять. Меня Денис зовут. Мы в прошлую субботу приезжали.
— Помню.
— Можно на минуту?
Она пустила его в прихожую, дальше не пригласила. Он не обиделся. Мял в руках шапку.
— Я, может, не в своё дело лезу. Но жена сказала, надо вам сказать. Мы задаток отдали, сто тысяч, у нас расписка от вашего мужа. Мы хотели назад забрать, раз такое дело. А он нам говорит: подождите две недели, я дом всё равно продам, жена согласится, я её уговорю. Только цену надо будет поднять, говорит. Чтобы ей её долг отдать, а мне чтобы осталось.
Нелли стояла и слушала, держась за косяк.
— И ещё, — Денис замялся. — Он нам сказал, что после продажи вы с ним сойдётесь обратно. Что это у вас временно, ссора. Что деньги в семье останутся. Жена моя не поверила. Говорит, я видела, как она на него смотрела, никто там не сойдётся. Вот. Я подумал, вы должны знать, на что вы соглашаетесь. Если соглашаетесь.
Он надел шапку.
— Извините ещё раз. Котику привет от Сони.
Скрипнула ступенька.
Нелли закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Стояла так, пока не затекли ноги. Потом прошла на кухню, открыла холодильник, достала торт с розочками и, не открывая коробку, вынесла его на улицу, к мусорному баку у калитки.
Положила аккуратно, на крышку. Не бросила.
Потом вернулась в дом и позвонила Фаине Ильиничне.
— Я передумала, — сказала она. — Никакой мировой на его условиях. Идём в суд.
— Хорошо, — ответила юрист, и Нелли услышала, как она что-то пишет. — Но у меня одна мысль есть. Сумма долга фиксированная, мы его возьмём. Но вы ведь хотите не деньги?
— Я хочу дом.
— Тогда нам нужен разговор, а не суд. Разговор, где он поймёт, что выбора у него нет. И для этого нам нужна свидетель.
— Она не пойдёт.
— Попросите. По-человечески. Иногда люди годами ждут, чтобы их попросили по-человечески.
В дом Веры Степановны Нелли пошла в воскресенье, после обеда. Взяла банку яблочного варенья, сваренного из тех самых яблок. Георгины в палисаднике уже почернели от первого заморозка и стояли согнутые, как старики на остановке.
Свекровь открыла не сразу. Долго гремела цепочкой.
— Чего тебе?
— Поговорить. Вот, варенье.
Вера Степановна взяла банку, повертела, посмотрела на свет.
— Пригорело немного, — сказала она. — Ну заходи.
На столе лежал тот же кроссворд, только теперь заполненный почти весь. Нелли заметила, что свободными остались три слова в правом нижнем углу.
Свекровь налила чай в простые чашки. Нелли увидела отбитую ручку у своей и почему-то обрадовалась. Как будто её снова пустили в семью, пусть ненадолго.
— Говори.
Нелли рассказала. Про покупателя Дениса, про задаток, про «сойдутся обратно». Свекровь слушала, глядя в окно. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Только пальцы на набалдашнике палки постепенно белели.
— Вера Степановна, — сказала Нелли, — я не прошу вас против сына идти. Я прошу сказать правду. Если спросят. А может, и спрашивать не придётся. Может, ему хватит знать, что вы скажете.
Свекровь долго молчала. Потом встала, тяжело опираясь на палку, и ушла в другую комнату. Нелли слышала, как она открывает скрипучий ящик комода, роется, шуршит бумагой.
Вернулась она с тетрадкой. Обычной, школьной, в зелёной обложке, с таблицей умножения на обороте.
— Вот, — сказала свекровь и положила тетрадь на стол. — Смотри.
Нелли открыла. Почерк крупный, печатные буквы, как в кроссворде. Столбики цифр. Даты. «Глебу на сервис». «Глебу на аренду». «Глебу закрыть кредит». «Глебу на машину, вернёт к весне». Годы, годы, годы.
Внизу последней исписанной страницы стояла сумма. Нелли не поверила своим глазам и пересчитала нули.
— Это вся моя пенсия за одиннадцать лет, — сказала Вера Степановна. — И ещё отцовские сбережения. Всё ему. Ни копейки не вернул. Каждый раз говорил: мам, вот раскручусь. Не раскрутился. И не раскрутится. Не тот он человек, Нелли. Я его мать, я знаю.
— Почему вы мне не сказали?
— А что говорить? Стыдно. Сын. Своё дитё в долгах, и это я его так вырастила. Что я, хуже твоей матери, что ли? Она тебе бумажку сохранила. А я своему всё отдала, а бумажек не взяла. Ни одной.
Она закрыла тетрадь ладонью.
— Ты тогда спросила, помню ли я. Я помню. Я с банкой огурцов пришла, а Галина ему бумагу под нос. И я подписалась. И сказала, что бумага дольше людей живёт. Я это сказала, а сама потом его на слово верила. Одиннадцать лет.
— Вера Степановна…
— Не перебивай. Я с ним поговорю. Сама. Без суда. Я ему скажу, что если он дом продаст, то я в суде скажу, как было. И тетрадку эту покажу. И пусть люди посмотрят, какой у меня сын.
Она убрала руку с тетради.
— А потом я ему скажу кое-что ещё. Только тебе не скажу что. Это между нами.
— Почему вы это делаете?
Свекровь посмотрела на неё. Глаза у неё были светлые, выцветшие, с красными прожилками. Глаза Глеба, только старые.
— Потому что ты мне варенье принесла, — сказала Вера Степановна. — Пригорелое. Своё. А он мне торт из магазина носит. С розочками.
Нелли почувствовала, как в горле встало что-то тёплое, и отпила чай, чтобы оно прошло. Чай был с чабрецом. Конечно.
Разговор случился через неделю, в доме у свекрови. Нелли не хотела идти, но Вера Степановна сказала: приходи, без тебя никак. Фаина Ильинична поехала с ней, в своих очках на цепочке и с кожаной папкой.
Глеб уже сидел за столом, когда они вошли. Рядом с ним стояла Жанна. Нелли видела её впервые: невысокая, лет сорока, в пуховом платке на плечах, с тревожными быстрыми глазами. Не злодейка. Просто женщина, которой тоже что-то обещали.
— Это кто? — спросил Глеб, кивнув на Фаину Ильиничну.
— Это мой юрист.
— Мам, ты сказала, мы просто поговорим.
— Мы и поговорим, — сказала Вера Степановна. — Сядь, Нелли. Вы тоже садитесь, как вас…
— Фаина Ильинична.
— Садитесь, Фаина Ильинична. Чаю?
— Не откажусь.
Свекровь налила всем. Жанне в чашку с золотым ободком, Нелли в ту, что с отбитой ручкой. Нелли поняла это и чуть не улыбнулась.
Фаина Ильинична раскрыла папку, достала копию расписки и определение суда о запрете. Разложила на клеёнке.
— Глеб Андреевич, — начала она ровно, — у вас перед моей доверительницей долг. Требование о возврате вы получили. Срок вышел. Иск в суде. Дом под запретом. Вы его не продадите, пока суд не закончится, а суд закончится не в вашу пользу. Будет решение, будет исполнительный лист, будут приставы. Они наложат взыскание на ваше имущество. А у вас из имущества, насколько я понимаю, один дом.
— И машина, — вставила Жанна.
— Машина в залоге у банка, — сказал Глеб, не глядя на неё.
Жанна посмотрела на него долгим взглядом. Потом опустила глаза в чашку.
— Это шантаж, — сказал Глеб.
— Это закон, — поправила Фаина Ильинична. — Шантаж я бы делала с другим выражением лица.
— Мам, ну скажи ей!
Вера Степановна поставила чайник на подставку. Аккуратно, не торопясь. Потом села, положила обе руки на палку.
— Скажу, — ответила она. — Это моя подпись. Свидетель. Я помню, как ты писал. Ты писал за этим столом, только он тогда у Галины стоял. Ты ещё ручку взял у меня, потому что твоя не писала.
Глеб открыл рот и закрыл.
— Вот ещё, — свекровь вытащила из-под клеёнки зелёную тетрадь и положила рядом с распиской. — Это то, что ты должен мне. Тут бумажки нет. Но я помню.
Жанна протянула руку, взяла тетрадь, полистала. Лицо у неё изменилось, стало резким, усталым. Она закрыла тетрадь и положила обратно.
— Глеб, — сказала она очень тихо, — ты говорил, у тебя долг за сервис. Один. Ты говорил, мы дом продадим, и всё. И квартира. Наша.
— Жан…
— Ты говорил.
Она встала, поправила платок.
— Я пойду. Извините, Вера Степановна. Спасибо за чай.
Дверь за ней закрылась. Глеб остался сидеть. Ручка торчала у него из-за уха, но он, кажется, забыл про неё.
Тишина была долгой. Часы на стене у свекрови тикали громко, с металлическим щелчком, и Нелли считала эти щелчки, чтобы не смотреть на мужа. Двадцать. Тридцать.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец. Не Нелли. Фаину Ильиничну.
— Моя доверительница предлагает отступное, — сказала юрист. — Вы передаёте ей дом в собственность в счёт погашения долга. Полностью, с участком. Она отказывается от требований по расписке. Задаток покупателям вы возвращаете сами, это ваши обязательства, не её. Мы составляем соглашение, регистрируем переход права. Суд прекращаем.
— Дом стоит больше, чем этот долг!
— Сейчас да, — согласилась Фаина Ильинична. — А шестнадцать лет назад долг стоил ровно дом. Вы купили его на её деньги. Она вам эти деньги дала в долг, а вы шестнадцать лет пользовались домом бесплатно. Но если хотите, мы можем идти в суд. Посчитаем проценты за пользование чужими деньгами. Это будет долго, интересно и очень дорого. Для вас.
Глеб посмотрел на мать.
— Мам. Ты же понимаешь, что я тогда без всего останусь?
Вера Степановна не отвела взгляд.
— Понимаю, сынок. Вот и поживёшь без всего. Пока не научишься. А жить будешь у меня. Комната твоя есть, кровать твоя есть. Я тебя не выгоню. Я мать.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Потом перевёл взгляд на Нелли.
— Нель. Скажи что-нибудь.
Что она должна была сказать? Что любила его? Любила. Что помнит, как он бежал в тапках с окровавленным сыном на руках? Помнит. Что пирог с капустой она пекла по субботам, потому что он его любил? Он и сам это знал.
— Подпиши, Глеб, — сказала она.
Это было всё.
Он подписал не сразу. Ещё два раза поднимал ручку и опускал. Потом подписал, размашисто, с хвостом вниз. Та же подпись, что шестнадцать лет назад.
Регистрацию сделали через три недели, уже в декабре. Нелли получила выписку в МФЦ, где пахло мокрыми куртками и дешёвым кофе из автомата. Девушка в окне протянула ей лист, отпечатанный на принтере, ещё тёплый.
— Распишитесь вот здесь. И вот здесь.
Нелли расписалась. Посмотрела на свою фамилию в графе «правообладатель». Своё имя, отчество, полностью, без сокращений.
Домой она ехала на электричке, и за окном шёл первый настоящий снег. Крупный, медленный, ложился на чёрные поля ровно, как скатерть на стол перед праздником. Напротив сидела старушка с корзинкой, из которой торчала голова кошки, и Нелли поймала себя на том, что улыбается кошке.
На станции она зашла на почту. Не по делу. Просто зашла. Девушка с серьгой в брови узнала её и кивнула.
— Опять заказное?
— Нет. Открытку можно? Новогоднюю.
Она купила открытку с ёлкой и снегирём и подписала её прямо там, у стойки, казённой ручкой на верёвочке. «Вере Степановне. С наступающим. Варенье в этот раз не пригорит. Н.»
Опустила в ящик. Стук был глухой, мягкий.
Арсений приехал на Новый год. Привёз мандарины, опять, и ещё ёлку, маленькую, живую, в ведре с землёй.
— Весной в огород посадим, — сказал он. — Рядом с яблоней.
— Посадим.
Они вместе поставили ёлку в комнате. Нарядили старыми игрушками с антресоли. Нелли нашла их в той же коробке, где лежали мамины вещи, только с другой стороны. Стеклянный заяц с отбитым ухом. Шишка, облупленная до прозрачности. Космонавт на прищепке.
— Папа звонил, — сказал Арсений, развешивая мишуру. — Спрашивал, как ты.
— И что ты сказал?
— Сказал, что ты нормально. Что пирог печёшь.
— Он что-нибудь ответил?
— Помолчал. Потом сказал, что у бабушки в комнате обои отклеились и он их переклеивает. Сам. Первый раз в жизни, по-моему.
Нелли кивнула. Обои. Ладно.
Арсений ушёл спать рано, устал с дороги. Нелли осталась одна на кухне. Свет не включала, хватало гирлянды из комнаты: она мигала через дверной проём, раскрашивая стены то синим, то жёлтым.
На подоконнике лежала рулетка. Глеб оставил её в тот первый день и так и не забрал. Нелли весь месяц обходила её взглядом, как обходят лужу.
Она взяла рулетку в руки. Тяжёлая, тёплая от батареи. Нажала на кнопку, и жёлтая лента выскочила, загибаясь.
Нелли приложила край к стене у плиты. Протянула через всю кухню, до окна.
Три сорок.
Хорошая кухня. Её.
Она отпустила ленту. Рулетка щёлкнула и втянула её обратно. Нелли положила её в жестяную коробку из-под леденцов, поверх пуговиц, и закрыла крышку. Крышка поддалась сразу, без ножа.
Потом встала на колени, заглянула под диван в комнате, нашарила там пуговицу, ту самую, укатившуюся. Перламутровую, с двумя дырочками.
Положила её к остальным.
На крыльце было тихо. Средняя ступенька молчала до самого утра.
