Гена вошёл, не разуваясь. Прошёл по чистому полу в кроссовках до самой кухни, сел на табурет и уставился в стену так, будто на ней показывали что-то, чего Лена не видела.
— Мать дом на Свету переписывает, — сказал он наконец. — Всё. Я только что от неё узнал, она при мне нотариусу звонила, уточняла, какие документы нужны.
Лена держала в руках сковородку, которую только что сняла с плиты. Поставила обратно. Газ выключила.
— На какую Свету.
— На сестру мою. На какую ещё.
Дом этот они с Геной тянули четыре года.
Изба под Вологдой, в деревне Малое Раменье, досталась Антонине Павловне ещё от её матери. Когда Лена увидела его впервые, она честно сказала мужу: тут жить нельзя. Печь дымила в комнату, половицы играли, в сенях пахло сырым деревом и мышами, а крыша в одном углу провисла так, что в дождь под неё ставили таз.
— Снесём да новый поставим, — предложила тогда Лена.
— Ты что, — замахал руками Гена. — Мать тут родилась. Это родовое. Это память.
Память так память. Лена была не против памяти, она была против таза в сенях.
Начали с крыши. Кровельщики из райцентра запросили прилично, но Гена сказал — берём, мать же. Потом окна: старые рассохлись, рамы перекосило, зимой выдувало всё тепло. Поставили стеклопакеты, пять штук, под цвет дерева, чтоб не портить вид. Печник приезжал из самой Вологды, два дня перекладывал печь, и Антонина Павловна ходила вокруг него и причитала, что вот при матери печь грела лучше, хотя печь при матери и была та самая, разваленная.
Баню срубили на следующий год. Настоящую, из бруса, с предбанником. Гена сам конопатил, в отпуск ездил, неделю там жил, комарьё кормил.
Лена считала. Не от жадности — она по жизни всё считала, профессия такая, бухгалтер в строительной фирме. У неё была тетрадь, обычная, в клетку, и в ней по графам: крыша, окна, печь, баня, скважина, забор, проводка. Внизу каждой страницы — итог. Последний итог, который она подводила в марте, был такой, что она его мужу даже показывать не стала, чтоб не расстраивать. Почти полтора миллиона за четыре года. Своих. Не материнских.
— И что мать говорит, — спросила Лена. — Ты ей сказал, сколько мы сюда вбухали?
— Ничего я не сказал.
— Как ничего?
— А вот так. — Гена развернулся к ней. — Что я ей скажу? Мать, гони деньги? Это мать, Лен.
Свету Лена видела за четыре года ровно три раза.
Все три раза — летом, на шашлыки. Приезжала на чистенькой машине с мужем-молчуном и двумя детьми, ходила по обновлённому участку, говорила «ой, как у вас тут стало» — у вас, не у мамы, заметьте, — фотографировала баню на телефон, и к вечеру уезжала, оставив за собой гору мусора и недоеденные шпажки.
Один раз привезла матери коробку конфет. Лена помнила даже какие — в жёлтой обёртке, из тех, что в любом магазине у кассы лежат.
И вот теперь дом — ей.
Лена набрала свекровь сама. Гена замахал руками, мол, не лезь, я сам, но «сам» он собирался уже четвёртый час, поэтому Лена просто вышла на лестничную площадку и нажала вызов.
— Антонина Павловна, здравствуйте. Это правда, что вы дом на Свету оформляете?
В трубке помолчали.
— А тебе кто сказал?
— Гена сказал. Это правда?
— Ну правда. — Голос у свекрови был ровный, даже довольный. — Моё имущество, кому хочу, тому и отписываю. Светочка одна, без меня пропадёт, у неё ипотека, двое деток. А вы с Геной крепко стоите, вам помощь не нужна.
— Антонина Павловна, мы в этот дом за четыре года полтора миллиона вложили.
— Так а вас кто просил? — И вот тут голос её чуть-чуть поменялся, стал такой, какой Лена за десять лет хорошо изучила. — Я тебя просила окна вставлять? Я тебя просила баню рубить? Сами захотели, для себя старались, отдыхать туда ездили. А теперь мне счёт выставляешь?
— Я не выставляю. Я спрашиваю.
— А раз спрашиваешь — я отвечаю. Дом мой. Хозяева вы здесь только пока я разрешаю.
Эту фразу Лена потом ещё неделю слышала, как будто свекровь рядом стояла. «Пока я разрешаю».
Она положила перед Геной тетрадь. Открыла на нужной странице, развернула к нему, чтоб итог был сверху.
— Смотри сюда. Это не я выдумала, тут чеки за каждым числом, чеки в файлике лежат, я всё хранила. Полтора миллиона, Ген. Это две трети первоначального взноса за нашу ипотеку, если бы мы их не туда.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь, ты в эту тетрадь ни разу не заглянул. — Лена села напротив. — Я тебе так скажу. Два варианта. Или мать оформляет дом на нас с тобой — и тогда пусть дарит хоть после смерти, хоть как, нам, тем, кто его поднял. Или, — она положила ладонь на стол, — пусть Света забирает. Но тогда мы забираем вложенное. И не деньгами, раз денег нет. Я лично всё вывезу. Стеклопакеты выкручу, обратно деревяшки рассохшиеся вставлю. Баню разберём, брус продадим. Печь — ладно, печь оставим, с печью возиться себе дороже. Но всё остальное поедет туда, откуда взялось.
Гена смотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Ты не сделаешь.
— Проверь.
Не сделала, конечно. И сама знала, что не сделает. Выкручивать окна в чужом — теперь уже официально чужом — доме это статья, порча имущества, Лена в своей фирме на такие дела насмотрелась.
Но Гена-то этого не знал. И мать его не знала.
Лена сделала иначе. Она съездила в Малое Раменье одна, в субботу, пока Гена дежурил. Прошлась по дому с телефоном, сняла на видео всё: новую крышу, окна, баню, скважину с насосом, проводку, которую сами тянули от столба. Не для суда — она юриста уже спросила, в суде ей ловить нечего, дарение между матерью и дочерью не оспоришь, а вложения свои она документально на мать не оформляла, дура была, верила.
Видео было для другого.
Она села и написала Свете. Спокойно, по-деловому, как привыкла на работе.
«Света, привет. Поздравляю с домом. Высылаю тебе видео и список того, что в доме есть и сколько стоит в обслуживании. Скважина — насос меняется раз в пять-семь лет, тысяч сорок. Септик надо откачивать. Крыша на гарантии ещё два года, потом за свой счёт. Баню надо протапливать зимой, иначе сгниёт, это дрова и человек, который ездит. Стеклопакеты сами знаешь почём. Газ туда не проведён, отопление печное и электрическое, зимой счёт за электричество тысяч по двенадцать в месяц, если поддерживать плюсовую температуру. Я к тому, что дом теперь твой, мы туда больше ни рубля не вложим. Удачи».
Света прочитала. Две галочки посинели. Ответа не было три дня.
На четвёртый позвонила свекровь.
— Ты чего это Светке пишешь? Запугиваешь?
— Я не запугиваю, Антонина Павловна. Я ввожу человека в курс дела. Дом большой, хозяйство сложное, пусть знает, на что подписалась.
— Да что там сложного, дом и дом!
— Вот именно. — Лена помолчала. — Раньше там было сложно нам с Геной. Теперь будет сложно Свете. Всё честно.
Дарственную оформили в мае. Лена узнала об этом не от мужа — Гена в те дни ходил по квартире как пришибленный и тему обходил, — а от той же свекрови, которая позвонила похвастаться. Голос у неё был торжествующий.
— Всё, Леночка. Светочка теперь полноправная хозяйка. Так что вы туда больше не суйтесь, неудобно как-то, чужой дом.
— Не сунемся, — согласилась Лена. — Даже не думайте.
Гена держался до июня. В июне он не выдержал.
— Поехали хоть на выходные, — сказал он за ужином. — Баньку протопим, шашлык.
— В чей дом, Гена?
Он отложил вилку.
— Лен, ну хватит. Это всё-таки родительский дом, я там вырос.
— Ты там вырос, а баню рубил в свой отпуск, комаров кормил. Ты в тот дом полтора миллиона положил, своими руками. И отдал. Молча. Я тебе тогда что говорила? Скажи матери. Ты сказал? Нет. Ну вот и сиди теперь дома.
Он встал, ушёл в комнату. Через стенку Лена слышала, как он там ворочается на диване, тяжело, со вздохами. Жалко его было. Но ехать топить чужую баню она не собиралась.
А дальше пошло, как Лена и предсказывала, только быстрее.
Уже в июле Света приехала в дом первый раз как хозяйка — и тут же выяснилось, что насос в скважине надо менять, не дотянул до срока, видимо, ещё при Гене на ладан дышал. Сорок две тысячи. Светин муж-молчун, как доложила всё та же свекровь, сказал нехорошее слово и уехал в город за деньгами.
В августе протекла не крыша — крыша-то новая, — а старый стык над сенями, который пара так и не успела доделать, оставили на следующий год, а следующего года для них уже не наступило. Залило угол, повело дверь.
К сентябрю Света выставила дом на «Авито». Лена увидела объявление случайно, искала холодильник, а наткнулась на знакомую баню. «Дом в живописной деревне под Вологдой, отремонтирован, баня, скважина. Срочно». Цена стояла такая, что Лена присвистнула — за дом, землю и все их вложения Света просила едва-едва половину того, что они одни вбухали.
Не покупал никто. Деревня умирающая, до райцентра сорок минут, газа нет, школы нет, работы нет. Дом красивый, спору нет, но красотой зимой не топят.
В октябре позвонила свекровь. Голоса торжествующего больше не было.
— Лен. Леночка. — Пауза. — Вы бы выкупили дом обратно, а? Светке он не по карману оказался, тяжело ей, деткам внимания не хватает, а тут эта обуза. Вы ж его любите, вы ж в него душу вложили. По-родственному. Я вам и скидку у Светки выпрошу.
Лена сидела на работе, в обед. Перед ней лежала другая тетрадь — новая, в клетку, она их каждый год новую заводила. И в этой тетради был свой итог.
Потому что в августе, пока Света выставляла дом, Лена с Геной купили участок. Двенадцать соток в садовом товариществе под их городом, сорок минут на электричке, газ по границе, до магазина пешком. С маленьким щитовым домиком, который они уже начали обшивать. Свой. На двоих оформленный, у нотариуса, чёрным по белому, она проверила каждую запятую.
Гена сначала упирался, а как съездили посмотреть, как походил он по участку, потрогал яблони, которые тут уже росли, — оттаял. Сказал только: «Тут хоть мать командовать не будет». И всё. Десять лет ему понадобилось, чтоб такое сказать.
— Антонина Павловна, — сказала Лена в трубку. — Мы дом покупать не будем.
— Да почему?! Вы ж его подняли!
— Подняли. А вы подарили. Это было ваше решение.
В трубке задышали часто.
— Я ж думала, Светке лучше будет.
— Может, и будет. Когда продаст. — Лена посмотрела на часы, обед кончался. — Вы Свете передайте: пусть цену скинет ещё. Зимой совсем никто не возьмёт, а топить надо, иначе всё, что мы там сделали, к весне сгниёт. Жалко. Хорошая была баня.
Свекровь что-то ещё говорила, но Лена уже мягко нажала отбой.
В субботу они поехали на свой участок.
Гена возился с обшивкой, прикручивал доски, и руки у него были перемазаны, и он что-то напевал под нос, фальшиво, как всегда. Лена принесла ему термос, поставила рядом на чурбак.
Телефон в кармане звякнул. Света. Лена прочитала: «Сбросила ещё двести. Может, всё-таки возьмёте?»
Лена не ответила.
Она убрала телефон обратно в карман, взяла из стопки доску, приложила её к стене на свободное место и протянула Гене шуруповёрт.
— Держи. Эту сюда, ровно. И не криви, как в прошлый раз.
