— Инуся, ты же понимаешь, что мне одной тяжело? — у моей свекрови по телефону всегда был такой голос, будто она вот-вот умрет.
Причем прямо сейчас, в эту секунду, и виновата в этом буду именно я.
Я всегда все понимала. Я понимала это уже третий год подряд. Каждую субботу Зинаида Павловна приезжала к нам на обед и оставалась до воскресенья. А иногда и до понедельника. Потому что «сердце прихватило», «давление скачет», «одной страшно».
Я понимала, когда оплачивала ей коммуналку, потому что «пенсия крошечная». Я понимала, когда покупала ей лекарства, продукты, зимнее пальто с песцовым воротником, потому что «в старом уже неприлично перед соседями появляться».
А соседи смотрели не на ее пальто, а на меня. На то, как я, старший экономист в хорошей компании, женщина с двумя высшими образованиями, молча кивала, когда свекровь в очередной раз намекала, что моя квартира — ну очень большая для двоих. Мол, лишняя комната пропадает без дела.
Тем вечером муж пришел с работы и сразу полез в холодильник, как всегда, не спросив, как я, что со мной, жива ли я вообще.
— Андрей, — сказала я. — Нам нужно поговорить о твоей маме.
Он достал сыр, колбасу, нарезал хлеб, все молча, сосредоточенно, будто я и не говорила ничего.
— Андрей! — повторила я.
— Ну что опять? — он наконец соизволил повернуться.
В руке у него был огромный бутерброд с торчащим листом салата. Он откусил его, не дожидаясь моего ответа.
— Твоя мама хочет переехать к нам, — сказала я. — Ты это понимаешь?
— И что? — он прожевал кусок бутерброда, проглотил и откусил еще. — У нас правда большая квартира. Три комнаты на двоих — это много.
— Это моя квартира, Андрей. Моя, — сказала я. — Я ее купила до брака. На свои деньги!
Он пожал плечами, как будто я сказала что-то несущественное, неважное.
— Ты хорошо зарабатываешь, — сказал он. — Почему бы не помочь моей маме? Она же не чужой человек. Она моя мать.
Я смотрела, как он доедает бутерброд. Как облизывает пальцы, как наливает себе чай из чайника, который я заварила, в чашку, которую я купила, в квартире, за которую я плачу. В этом доме все было моим, даже уют и покой в доме держались на мне.
Андрей был… ну, как это правильнее сказать, дополнением к интерьеру.
Через неделю Зинаида Павловна действительно приехала снова с какой-то подозрительно большой сумкой, набитой вещами. Я готовила салат на кухне, когда она вошла и села на табуретку у окна. Там я обычно пью кофе по утрам.
— Инуся, у меня такая просьба, — она сложила руки на коленях, как на похоронах. — Мне нужны деньги на ремонт. Трубы текут. Мне сказали, что сумма требуется приличная.
Она назвала сумму. Я потеряла дар речи, даже перестала резать огурцы и отложила нож.
— Нет, — сказала я.
— Что нет? — свекровь растерянно захлопала глазами.
— Нет — это значит, что я не дам вам денег на ремонт, — сказала я. — И переезжать сюда на постоянной основе я тоже не разрешаю. И вообще, Зинаида Павловна, я больше не буду оплачивать ваши желания и нужды. В том числе коммуналку.
Она открыла рот и промычала что-то неразборчивое. Потом, видимо, собралась с мыслями и крикнула таким голосом, каким обычно кричат «пожар» или «убивают»:
— Андрей! Андрей, иди сюда!
Он пришел и встал, глядя то на мать, то на меня.
— Она мне отказала, — свекровь всхлипнула. — Твоя жена отказала твоей матери. В моем возрасте, с моим здоровьем мне отказали в помощи.
— Инна, — Андрей нахмурился, — ты что, серьезно?
— Серьезнее некуда, — ответила я.
— Это неблагодарность с твоей стороны, — он покачал головой. — Моя мама всегда нам помогала. Если бы у нас была сложная ситуация, она бы первая примчалась на помощь.
Я усмехнулась, глядя ему в глаза.
— Правда? — спросила я. — Первая?
Потом они ушли в комнату. Андрей утешать мамочку, а мамочка жаловаться на меня. Я вернулась к своим огурцам. Я резала их и думала, что все это надо как-то прекращать, только непонятно как.
И тут услышала голос Зинаиды Павловны. Она говорила по телефону, негромко, но дверь в комнату была открыта.
— Да, Людочка, все по плану, — она хихикнула по-девичьи кокетливо. — Еще немного дожму и перееду. Квартира шикарная, три комнаты, ремонт свежий. Невестка, конечно, кочевряжится, но Андрюша ее дожмет. Он у меня послушный. А я что? Я старая больная женщина, за мной положено ухаживать. Пусть поухаживает, не развалится. Она же бездетная, ей все равно деньги девать некуда…
Я перестала резать. Просто стояла и слушала.
— А пенсию свою я откладываю, мало ли что. На черный день. Я на невесткины проживу, отложу еще. Умные люди так и делают, Людочка.
Нож сам собой вывалился из рук. Значит, «старая больная женщина» откладывает пенсию. Значит, «по плану». Значит, «дожмет».
В ту ночь я плохо спала. Лежала рядом с Андреем, слушала, как он сопит в подушку, и думала. Он сказал, мама бы первая помогла в сложной ситуации. А если проверить?
Мысль была, конечно, какая-то детская. Но она засела и не отпускала. Три дня я прокручивала в голове, как это сделать. Что сказать. Как не сорваться раньше времени. К счастью свекровь, вняв моим словам, на следующий день вернулась в свою квартиру вместе с вещами.
На четвертый день план сложился сам собой. Через неделю я встретила Андрея с работы словами:
— Меня уволили.
Он остановился в прихожей, даже не сняв ботинки.
— Как уволили? — остолбенел он.
— Сокращение, — сказала я печально.
Я даже сама себе удивилась, как легко выходит врать, когда очень хочется узнать правду.
— И еще, Андрей. Эта квартира — съемная.
— В смысле съемная? — не понял он. — Ты же говорила, что купила ее до брака.
— Соврала, — пожала плечами я. — Хотела казаться солиднее. На самом деле я снимаю ее очень давно. А тут такое… В общем, хозяева возвращаются через две недели. Нам нужно съезжать.
Он снял наконец ботинки, прошел в комнату, сел на диван.
— И что теперь?
— Не знаю, — я снова пожала плечами. — Ты мужчина, глава семьи. Думай.
Он думал три дня. Три дня он молчал, хмурился, листал что-то в телефоне. На четвертый день сказал:
— Переедем к маме. Временно.
Я кивнула. И даже не улыбнулась, хотя очень хотелось.
Мы решили поговорить с Зинаидой Павловной вместе. Я настояла. Мне хотелось видеть все собственными глазами и слышать собственными ушами.
— Мама, — Андрей мялся, как школьник перед директором, — у нас такая ситуация… Инну уволили, квартиру нужно освобождать. Можно мы поживем у тебя? Недолго. Пока не найдем что-нибудь.
Зинаида Павловна стояла напротив нас в своем халате с выцветшими розами. Ее лицо я запомню надолго, она смотрела на сына так, будто он попросил у нее достать аленький цветочек.
— Жить? — переспросила она. — У меня? Но, Андрюша, ты же знаешь, у меня однокомнатная. У меня давление. Мне нужен покой, тишина. Это невозможно.
Андрей молчал. Я тоже. Даже Зинаида Павловна молчала.
— Мама, — наконец подал сдавленный голос Андрей, — но ты же говорила… ты всегда говорила, что поможешь. Что мы — семья. Что ради семьи ты готова на любые лишения.
— Андрюша, — она развела руками, — я бы рада. Но пойми, это невозможно. Мне нужен режим. Мне нужна тишина, у меня больное сердце.
Я повернулась и молча вышла. В голове вдруг все вставало на свои места. Андрей вышел через десять минут, бледный, растерянный.
— Она… Она просто растерялась, — он попытался оправдать мать. — Она не ожидала. Она потом позвонит сама, вот увидишь.
— Андрей, я тебе соврала, — сказала я. — Квартира моя. И работа на месте. Я хотела проверить твою маму.
Он смотрел на меня и не мог связать двух слов.
— Ты… что?
— Проверила, — повторила я. — Твою маму. И тебя заодно.
— Это подло, — сказал он наконец. — Это низко и подло. Ты обманула меня. Обманула мою мать.
— Возможно, — согласилась я. — А вы собирались жить за мой счет до конца моих дней. Это, по-твоему, как называется?
Он не нашелся с ответом.
— Знаешь что, — сказал он, — давай разойдемся. Временно. Пока ты не успокоишься. Меня одного она пустит, я знаю. Это тебя она… Ну, ты понимаешь.
— Не временно, — перебила я. — Насовсем. Я подам на развод.
Он вздрогнул.
— Инна, ты не в себе. Ты наговоришь сейчас лишнего.
— Я в себе, — сказала я, уже спускаясь по лестнице. — Впервые за три года я в себе.
Развод мы оформили быстро. Андрей не сопротивлялся. Видимо, мать объяснила, что без денег и квартиры я ему не очень-то и нужна. Или он сам до этого дошел. Но это уже неважно.
