Я застыла с половником в руке, когда в прихожей появился неожиданный десант: младшая сестра Лариса с чемоданом, который, казалось, мог бы занять половину моей спальни, её муж Геннадий с клеткой попугая и пакетом, из которого предательски торчал хвост копчёной скумбрии, и их сын Максим, полностью поглощённый смартфоном.
— Ну, привет, сестрица! — радостно воскликнула Лариса, скидывая плащ и являя миру блузку с хищным леопардовым принтом. — Мы к тебе с радостной новостью! Дом продадим, деньги поделим, а тебе подберём отличный вариант где‑нибудь в области!
Геннадий шумно поставил клетку на комод, а Максим, не отрываясь от экрана, прошёл вглубь квартиры. Я молча наблюдала за этой картиной, чувствуя, как внутри закипает негодование.
— Что значит «продадим»? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Я вроде бы объявления не подавала.
— Ой, Нина, ну не начинай! — отмахнулась Лариса. — Мы всё решили. Мы же семья!
На плите в кастрюле булькало овощное рагу с индейкой — блюдо диетическое, полезное и, как позже выяснится, не оценённое Геннадием по достоинству.
Ужин превратился в своеобразные переговоры о капитуляции. Геннадий, отодвинув тарелку с рагу, принялся нарезать привезённую скумбрию прямо на клеёнке, игнорируя поданную доску. Лариса тем временем разливала чай из фамильного сервиза, который я доставала раз в год.
— Значит, расклад такой, — начал Геннадий, облизывая жирные пальцы. — Рынок сейчас на пике. Риелтор, знакомый мой, говорит — земля тут золотая. Коттеджный посёлок рядом строится, цены прут. Мы твою долю оценили…
— Вы оценили? — приподняла я бровь. — А меня спросить забыли?
— Ниночка, — вступила сестра, наливая себе чай. — Ну посмотри правде в глаза. Тебе одной тут тяжело. Снег чистить, отопление — газ нынче кусается, я квитанции видела. Мы о тебе заботимся! Продадим, нам — на расширение, Максиму студию возьмём, он же взрослый мальчик…
Максим в этот момент издал звук, похожий на ржание: в телефоне показали смешное видео.
— …А тебе, — продолжила Лариса, — купим чудесную комнату. Или даже домик в деревне, но подальше. Там воздух чище, экология! А деньги поделим по справедливости. Пополам.
Я молча отпила чай. В голове пронеслись кадры из фильма «Гараж». Хотелось встать и сказать: «Я вам ничего не продам!» Но мудрость, накопленная годами, подсказала: открытый конфликт — это лишние нервы. А хитрость — это победа.
— Пополам, говоришь? — задумчиво протянула я. — Ну, раз вы так решили… Дело серьёзное. Сразу не делается.
Лица родственников просветлели. Они ожидали скандала, валерьянки, вызова скорой, а тут — такая покорность.
— Вот и умница! — обрадовался Геннадий. — Мы тогда пока у тебя поживём, предпродажную подготовку проведём, покупателей поводим. Экономия на гостинице, сам понимаешь, нам каждый рубль на счету.
— Живите, — кивнула я. — Места много.
В ту ночь я спала спокойно. А вот план в моей голове созревал, как хорошее дрожжевое тесто — в тепле и без сквозняков.
Утро началось не с кофе, а с очереди в единственный санузел. Геннадий заседал там с телефоном уже сорок минут, и судя по звукам из‑за двери, смотрел политические дебаты на полной громкости.
Когда он наконец вышел, распространяя аромат дешёвого освежителя «Морской бриз» вперемешку с табаком, я уже стояла в коридоре в рабочем комбинезоне.
— Доброе утро, родственнички! — бодро провозгласила я. — Раз уж мы дом продаём за «бешеные тыщи», товарный вид должен быть идеальным. Риелтор ваш, говорите, знакомый? Так он подтвердит: за неухоженный участок цену сбивают на тридцать процентов.
— Чего? — Геннадий почесал живот, обтянутый майкой.
— Того. Я вчера объявления посмотрела. Если бурьян и забор покосился — минус миллион сразу. Вы хотите миллион потерять?
Слово «миллион» подействовало на Ларису как заклинание.
— Не хотим, — пискнула она.
— Отлично. Значит так. Геннадий, тебе лопату, надо перекопать задний двор, там крапива по пояс. Максим, тебе кисточку, будешь красить забор. С внешней стороны и с внутренней. Краска в сарае, зелёная, ещё с позапрошлого года осталась, загустела немного, но ты разбавишь.
— А я? — спросила Лариса.
— А ты, сестрёнка, самое ответственное. Окна. У нас их в доме восемь штук, плюс веранда. Чтобы блестели, как у кота… глаза.
— Тёть Нин, я не могу, у меня аллергия на краску, — заныл Максим, не отрываясь от экрана.
— Ничего страшного, — ласково улыбнулась я. — Тогда будешь чистить септик. Там химии нет, одна органика. Натуральный продукт!
Максим побледнел и быстро согласился на забор.
Работа закипела. Я, словно прораб на великой стройке коммунизма, ходила с чашкой чая и давала ценные указания:
— Геннадий, глубже копай! Там корни одуванчиков, они живучие, как твоя любовь к пиву. Если не выкорчевать, покупатель увидит — сразу откажется.
— Лариса, разводы! Солнце светит, всё видно. Газеткой протри, газеткой, как мама учила.
К обеду «зондеркоманда» выдохлась. Геннадий, красный как рак, сидел на крыльце и тяжело дышал. Лариса сломала ноготь (трагедия масштаба античной драмы) и теперь дула на палец. Максим выкрасил три доски и собственный кроссовок, после чего заявил, что у него «выгорание».
— Обед! — скомандовала я.
На столе стояла кастрюля с перловкой. Пустая перловка на воде, слегка сдобренная маслом. И салат из свежей капусты.
— А… мясо? — робко спросил Геннадий. — Скумбрия же оставалась?
— Скумбрию вы вчера доели, — отрезала я. — А насчёт мяса… Режим экономии. Мы же деньги копим на переезд. К тому же, я пенсионерка, у меня бюджет расписан. Вы же не вкладываетесь в продукты, я вас кормить на свою пенсию не обязана.
— Ну мы же потом, с продажи… — начала Лариса.
— «Потом» — это суп с котом. А сейчас в магазине курица стоит столько, что её, кажется, при жизни кормили чёрной икрой. Ешьте перловку, в армии такую дают, мужчины сильные становятся.
Геннадий грустно жевал кашу, вспоминая, видимо, свои армейские годы, которые, судя по его животу, прошли на продуктовом складе.
——————
На третий день, пока мои «помощники» приходили в себя после вчерашнего трудового подвига, я достала толстую папку с чеками и документами. Разложила их на столе — аккуратно, рядком, чтобы всё было наглядно.
— Знаете, — начала я, надевая очки, — чтобы продать дом и поделить деньги «по справедливости», нужно соблюсти все юридические тонкости.
— Какие ещё тонкости? — напрягся Геннадий.
— Ну как же. Вы же хотите половину стоимости? Значит, и расходы пополам. Вот, смотрите. — Я взяла первый чек. — Это замена котла — сорок тысяч рублей. Дальше — ремонт крыши, сто двадцать тысяч. Новый насос в колодец… — Я перебирала бумаги, называя суммы. — Вывоз мусора, налог на землю, который я платила одна… Итого набежало… — Я назвала общую сумму, от которой у Ларисы округлились глаза.
— Но мы же тут не жили! — возмутилась сестра.
— А это неважно, — парировала я. — По закону собственник обязан содержать имущество. Не жили — ваше право. А платить обязаны. Так что из вашей доли мы эту сумму вычтем. С индексацией на инфляцию, конечно.
Геннадий поперхнулся чаем.
— И ещё, — продолжила я, не давая им опомниться. — Дом старый. В документах он числится как восемьдесят квадратных метров. А веранду и пристройку, где котельная, папа строил сам, без оформления. Это самострой.
— И что? — не понял Максим.
— А то, что перед продажей это надо узаконить. Штрафы, техплан, вызов инженера, суд… Это ещё тысяч двести и полгода беготни по инстанциям. Если продадим так — покупатель потом нас засудит, сделку аннулируют, и нас ещё мошенниками объявят.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как за печкой скребётся мышь, которую я звала Анфисой и подкармливала корочками.
— Но риелтор сказал… — промямлил Геннадий.
— Риелтор ваш дом видел только на фото, которое вы ему в мессенджере скинули, — усмехнулась я. — А по факту у нас тут обременение на обременении. Кстати, Лариса, помнишь, мама говорила, что под полом в гостиной клад спрятан?
— Какой клад?! — сестра аж подпрыгнула.
— Да шучу я. Грибок там. Пол менять надо. Лаги сгнили. Если покупатель наступит и провалится в подпол — будет некрасиво. Геннадий, ты завтра посмотришь? Надо вскрыть полы, доски перебрать.
Геннадий посмотрел на свои руки, которые уже украшали мозоли от лопаты, и в его взгляде читалась мировая скорбь.
Кульминация наступила через неделю. Утром, когда Лариса, проклиная всё на свете, пыталась отмыть вековой налёт с кухонных шкафчиков, в доме вырубилось электричество.
— Нина! Что случилось?! У меня сериал! — заорала сестра.
— Пробки выбило, — спокойно отозвалась я из огорода. — Проводка старая, алюминиевая. Геннадий чайник включил? И бойлер работает? Ну вот. Надо менять проводку. Во всём доме.
— И сколько это стоит? — обречённо спросил Геннадий, выходя на крыльцо.
— Материалы нынче дорогие… Медь, штробление стен… Тысяч сто, если нанимать. Но если ты сам, Гена… Ты же рукастый?
Геннадий посмотрел на стену дома так, будто она была Великой Китайской и ему предстояло разобрать её по кирпичику.
Вечером состоялся второй раунд переговоров. На столе уже не было даже скумбрии, только картошка в мундире и солёные огурцы (выдавались строго поштучно).
— Мы тут подумали, — начал Геннадий, нервно дёргая ногой. — Нина, а может, ну его, этот ремонт? Продадим как есть? Скинем цену…
— Как есть? — я всплеснула руками. — За копейки? Чтобы вам после дележки только на самокат хватило? Нет уж! Мы же семья! Мы должны выжать из этого актива максимум! Я вот уже договорилась, завтра привезут три тонны навоза.
— Зачем?! — хором возопили родственники.
— Удобрять! Земля должна быть плодородной. Раскидаем по участку, запах выветрится недели через две. Зато покупатель придёт — а у нас чернозём!
Максим, представив перспективу раскидывания трёх тонн навоза, тихо застонал и сполз под стол.
— Знаешь, Нина, — вдруг сказала Лариса, и голос её дрогнул. — У нас тут дела в городе… Срочные. Максиму на собеседование надо.
— Да? А как же дом? Предпродажная подготовка? — я сделала максимально расстроенное лицо.
— Мы… мы потом приедем. Поможем. А пока ты сама тут… рули, — Геннадий встал, и в его глазах читалось желание бежать до самой канадской границы.
— Но деньги‑то? Делить как будем? — не унималась я.
— Да потом решим! — отмахнулся Геннадий. — Пусть стоит пока дом. Есть не просит. Живи, Нина. Тебе тут… привычнее.
Сборы были стремительными. Чемодан Ларисы упаковывался с такой скоростью, будто в доме объявили эвакуацию из‑за нашествия зомби. Попугай в клетке испуганно молчал. Максим был уже в машине, даже не попрощавшись.
— Ты это… не обижайся, — буркнула Лариса на прощание, натягивая плащ. — Мы же хотели как лучше.
— Я понимаю, родная, понимаю, — кивала я, стоя у калитки. — Вы приезжайте. Навоз завтра привезут, я без вас не справлюсь!
Машина Геннадия рванула с места с пробуксовкой, оставив облако пыли.
Я постояла у ворот, глядя вслед удаляющимся красным огням, затем выдохнула, расправила плечи и пошла в дом.
На кухне было тихо. Тикали старые ходики. Я достала из тайника палку хорошей сыровяленой колбасы, которую прятала всю неделю, нарезала её тонкими, почти прозрачными ломтиками. Заварила свежий чай с чабрецом.
Никакой навоз, конечно, завтра не привезут. И проводка была в порядке — просто я выкрутила пробку на щитке, пока никто не видел.
Я села в своё любимое кресло, откусила бутерброд и посмотрела на фотографию родителей на стене.
— Дом мы продадим, ага, — сказала я вслух с лёгкой усмешкой. — Сейчас, только шнурки поглажу.
За окном шелестели яблони, свои, родные. Дом стоял крепко, вросший в землю фундаментом, который не брали ни время, ни жадные родственники. Я знала: пока я здесь, ни один кирпич отсюда не упадёт. А родственники… Ну что родственники? Они как погода — то дождь, то солнце. Главное — иметь хорошую крышу и крепкие нервы.
Включила телевизор. Там показывали «Любовь и голуби».
— Людк, а Людк! — донеслось с экрана.
— Тьфу, деревня, — улыбнулась я. — Зато своя.
Потом я поднялась, подошла к окну и распахнула створку. В дом ворвался свежий воздух, наполненный ароматами сада. Где‑то вдалеке лаяла собака, а с соседнего участка доносился детский смех.
«Пусть приезжают ещё раз, — подумала я. — Пусть пробуют снова. Но теперь я знаю цену своим границам. И цену своему дому. Он не продаётся. Он — мой. И всегда будет моим».
Аромат пирога, который я поставила в духовку наполнил кухню. Я вытерла руки о фартук, посмотрела на фотографию родителей и тихо сказала:
— Всё хорошо, мама. Всё будет хорошо.
Жизнь продолжалась. И я была готова к ней — со всеми её радостями, заботами и уроками. Главное — дом был цел, сердце спокойно, а будущее — в моих руках.
