Чужая дорожная сумка стояла прямо в проходе, и Марина чуть не растянулась, переступая через неё с двумя пакетами из «Пятёрочки». Мятно-зелёная, с золотистой пряжкой — не Гришина и точно не её. В ванной кто-то поставил на полку незнакомый шампунь «для объёма и блеска», а её мочалка валялась в раковине.
Она ещё держала пакеты, когда с веранды донёсся смех. Громкий, сытый, как у человека, который чувствует себя дома.
Марина прошла туда, не разуваясь.
За её столом, под её плетёным навесом, сидела Нина. Старше, рыхлее, чем восемь лет назад, но всё та же — с той же манерой откидывать голову, когда хочет показать, что ей всё нипочём. Напротив развалился мужик лет пятидесяти, в майке, с волосатыми плечами. Перед ним стояла кружка. Её кружка. Любимая, синяя, с отколотым уголком ручки — Гриша подарил на тридцать восьмой день рождения.
— О, хозяйка пришла! — Нина всплеснула руками. — Маринка, ну наконец-то. Мы тут уже заждались.
— Кто вы.
Марина поставила пакеты на пол.
— Здрасьте приехали. Сестра я тебе, забыла, что ли? — Нина поднялась, пошла обниматься, но Марина не двинулась, и руки сестры повисли в воздухе. — Ну ты даёшь. Это Толя, мой. Толя, это Маринка.
Толя приподнялся, протянул ладонь:
— Анатолий. Очень приятно. Дом у вас тут — конфетка. Воздух, тишина.
Марина не подала руки.
— Я спрашиваю, что вы тут делаете.
Нина села обратно, закинула ногу на ногу.
— Поживём у тебя. Недолго, ты не думай. У нас в Люберцах ремонт затеяли, грязь, пыль, дышать нечем. А тут — благодать. Дом-то семейный, чего ему пустовать.
— Этот дом не семейный. Этот дом мой.
— Ну так и я не чужая, — Нина усмехнулась. — Одна мать рожала.
Гриша вышел из дома осторожно, бочком, держась за дверной косяк. Пятнадцать лет, а движения как у ребёнка, который боится наступить на трещину. Он не любил гостей. Не любил, когда меняется запах в доме, когда чужие вещи лежат не на своих местах.
— Гриш, — Марина повернулась к нему, и голос сразу стал мягче. — Ты как?
Он смотрел в пол.
— Тётя Нина сказала, ты разрешила, — проговорил он тихо, ровно, как читал расписание электричек, которое знал наизусть. — Она написала. Сказала, чтобы я открыл. У меня ключ был.
Внутри у Марины что-то опустилось.
— Когда написала?
— В среду. И ещё в понедельник. И раньше. — Гриша перечислял, потому что для него важна была точность. — Она писала две недели. Сказала, ты будешь рада. Сказала, я хороший мальчик, если открою.
— Ну а что такого, — встряла Нина, ничуть не смутившись. — С племянником пообщалась. Я ж его сто лет не видела. Хороший парень, отзывчивый.
Марина смотрела на сына. Он стоял, сцепив пальцы, и было видно — он не понимает, что сделал что-то не то. Для него тётя Нина была голосом из переписки, который хвалил его и просил о маленькой услуге. Он выполнил. Он же хороший мальчик.
— Иди в комнату, родной, — сказала она. — Поставь свою музыку. Я всё решу.
Он ушёл, и она дождалась, пока за ним закроется дверь.
— Ты писала пятнадцатилетнему ребёнку, чтобы он тайком от меня открыл вам дом.
— Ой, какие мы пафосные, — Нина закатила глаза. — Тайком. Я с родным племянником разговаривала. Что ты из всего трагедию делаешь, как мать наша покойная.
Толик встал, потянулся, прошёлся по веранде хозяйской походкой. Заглянул в кружку — пусто.
— Маринка, я вот что думаю, — он говорил так, будто они уже сто лет знакомы и всё давно решено. — Бойлер у тебя слабоват. Двоим-троим помыться — уже еле тёплая идёт. Надо помощнее ставить.
— Не надо ничего ставить.
— И мангал детский какой-то, — он показал на угол веранды, где стоял её маленький, на одну компанию. — Мы ж люди простые, нам шашлык по выходным святое дело. Я в «Леруа» смотаюсь, подберу нормальный, бойлер заодно. Тыщ на двадцать выйдет. Скинемся?
Марина смотрела на него и не находила слов. Не от обиды — от изумления. Человек сидел в её доме третий час и уже распределял её деньги.
— И постельное бы новое, — добавила Нина, разглядывая свои ногти. — А то у тебя комплекты — как у бабки. Серое всё, вытертое. Я в этой, шведской, которая теперь под другим названием работает, видела хорошее. Тыщи три-четыре.
— У меня нет лишних денег на ваши простыни.
Нина фыркнула.
— Да ладно. Студия у тебя, букеты эти твои по десять тыщ. Не прибедняйся.
Марина выросла на этой фразе. «Не прибедняйся» — так мать говорила всегда, когда просила деньги для Нины. Старшей, любимой, той, у которой вечно что-то горело. Марина с восемнадцати лет таскала букеты с оптовой базы, мёрзла на рынке, а Нина в это время «искала себя» и выходила замуж по третьему разу.
— Толя, — сказала Марина. — Сядьте. И ты, Нин, сядь. Вы уезжаете завтра. До двенадцати.
Тишина повисла секунды на три. Потом Нина рассмеялась — некрасиво, с присвистом.
— Чего-чего?
— До двенадцати. Я помогу собраться, если надо.
— Маринка, ты сдурела? — Нина встала, и стул скрипнул по доскам. — Мы только приехали! У меня ремонт, мне жить негде!
— У тебя в Люберцах двушка.
— Так в ней ремонт же!
— В ней квартирантка, — спокойно сказала Марина. — Ты её сдаёшь за сорок пять. Я знаю, потому что Светка Гордеева снимала у тебя соседнюю и рассказывала, как ты её доила. Какой ремонт, Нин.
Нина запнулась. На лице мелькнуло что-то, чего Марина не видела с детства — растерянность.
— Это не твоё дело, кому я что сдаю.
— Согласна. А мой дом — не твоё дело. — Марина подошла ближе. — Мамину долю в квартире ты продала в семнадцатом году. За четыре восемьсот. Я тогда сказала — отдай мне мою половину, мать на двоих оставила. Ты сказала, денег нет, всё на лечение ушло. А Светка в том же году тебя в Анталии встретила, в мае, отдыхала рядом. Так что не рассказывай мне, что тебе жить негде.
Толик переводил взгляд с одной сестры на другую и потихоньку отодвигался к двери.
Нина заплакала. Быстро, по команде — этому она научилась раньше, чем ходить.
— У меня ничего нет, понимаешь? — голос задрожал ровно настолько, насколько нужно. — Ничего! Толя без работы, я кручусь как могу. А ты — в доме одна, в трёх комнатах, с сыном своим… тебе что, жалко? Родную сестру?
— Жалко, — сказала Марина. — Себя жалко. Сына жалко. Тебя — уже нет.
— Да как ты можешь! — Нина вытерла лицо ладонью, и слёзы кончились так же быстро, как начались. — Мать в гробу перевернётся. Родню не выгоняют, слышишь? Это не по-людски. Ну и что ты сделаешь? Силой меня потащишь? Я сестра тебе. Сестра! Попробуй только — я в полицию заявлю, что ты родную кровь на улицу выкинула.
Марина достала телефон.
— Саш, привет. Извини, что в выходной. Можешь сейчас подъехать? Да, в Пирогово. Спасибо.
Она убрала трубку в карман.
— Александр Игоревич. Мой юрист. Будет через двадцать минут.
— И что? — Нина вздёрнула подбородок, но голос дрогнул.
— Свидетельство о собственности у меня от девятнадцатого года. Куплен дом до брака, на мои деньги, я единственный собственник. Ты вошла без моего ведома. Это раз. Два — ты две недели переписывалась с несовершеннолетним, склоняя его впустить вас в дом без согласия матери. Я скриншоты сняла, Гриша мне всё показал. Это уже не семейные посиделки, Нин. Хочешь — заявляй в полицию. Только первой заявлю я.
В коридоре что-то стукнуло. Марина обернулась — Толик стоял у двери с той самой мятно-зелёной сумкой через плечо.
— Я, эта… — он откашлялся. — Я пойду пока, на воздухе подожду. Нин, ты разбирайся, у вас тут семейное.
— Толя! — крикнула Нина. — Ты куда?!
— Да я ничего, я просто… — и он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Юрист приехал даже раньше — минут через пятнадцать. Спокойный мужчина в очках, с папкой под мышкой. Сказал он немного, просто сел за стол и положил перед собой документы. Но Нине хватило одного его вида.
К утру они уехали. Нина собиралась молча, поджав губы, кидала вещи в сумку так, будто каждая из них была виновата лично перед ней. У калитки обернулась.
— Ты ещё пожалеешь. Одна останешься. С придурком своим.
— Его зовут Гриша, — сказала Марина. — И он не придурок. Он мой сын. Иди, Нин. Такси ждёт.
Машина уехала. Марина стояла у калитки, пока пыль не осела.
В понедельник она вызвала мастера и сменила все личинки в замках. Три двери, две калитки. Мастер удивился — зачем столько, обычно меняют одну. Марина не объясняла.
В тот же день поехала к Александру Игоревичу и оформила дарственную. Дом — на Гришу, с правом её пожизненного проживания. Чтобы никто и никогда больше не пришёл рассказывать ему, что мама разрешила. Чтобы у него было место, откуда его не выпишут ничьим красивым словом.
Гриша к вечеру отошёл. Расставил по местам вещи в ванной, отмыл свою синюю кружку, поставил её на полку отколотым уголком к стене — как любил. Запах дома вернулся. Он снова стал спокойным.
В августе ей позвонила Светка Гордеева.
— Слушай, ты не поверишь. Толик-то, Нинкин, ушёл от неё. К её же квартирантке! Пока «временно» жил, пока ремонт ждал, снюхался с девахой, которая у Нинки двушку снимала. Теперь сам там живёт, с этой новой. И Нинке платит двадцать вместо сорока пяти — «по-родственному», говорит, мы ж теперь почти семья.
Марина слушала и не чувствовала ни злорадства, ни облегчения. Просто усталость.
А вечером Светка скинула скриншот. Нина в чате одноклассников писала длинно, со слезливыми смайлами: «Все мужики сволочи. Пригрела на груди, последнее отдала, а он — к молодой. И родня вся такая же, никто не уважает, каждый только себе. Тяжело одной».
Марина дочитала, убрала телефон.
Дом стоял тихий. Из Гришиной комнаты доносилась его музыка — одна и та же мелодия по кругу, как он любил. Скоро заберут свадебный букет, надо успеть.
Она вышла на веранду, взяла секатор и пошла к глицинии у забора. Та разрослась за лето, лиловые гроздья свисали тяжело, почти до земли. Марина выбрала ветку покрепче, поддела стебель снизу и срезала — чисто, одним движением.
