Вера всегда думала, что старость — это где-то далеко, за горизонтом, в том туманном будущем, которое никогда не наступит. Но старость все-таки пришла. Не к ней, к маме. И оказалось, что чужая старость забирает твою молодость без остатка, как река забирает берег, тихо, незаметно, но неумолимо.
Маме было за восемьдесят. Когда-то Зинаида Петровна работала библиотекарем в школе, знала наизусть многое из Пушкина и Блока, помнила дни рождения всех соседей и никогда не забывала поздравить их.
Теперь она не помнила, как зовут дочь. Вернее, помнила, но не всегда.
Иногда она смотрела на Веру ясными глазами, говорила что-то про косички, которые заплетала внучке, но чаще звала какую-то Лиду и пугалась «незнакомой» женщины на кухне.
Врачи объяснили, что болезнь наступает постепенно. Сначала забываются мелочи: куда положила очки, выключила ли газ. Потом из памяти уходят лица, имена, события.
А потом исчезает все.
Вера не была готова к такому. Хотя… разве можно быть к этому готовой? Ей самой только-только исполнилось пятьдесят восемь. Всю жизнь она проработала учительницей литературы, а три года назад вышла на пенсию.
Она думала, что, наконец-то, отдохнет, почитает то, до чего руки не доходили, а может, и на море съездит. Но не сложилось…
Брат Веры Геннадий жил в квартире с матерью и занимал одну комнату. Когда-то он был подающим надежды инженером, у него были жена и сын. Потом жена ушла, забрала ребенка, и Геннадий сломался. Сначала он пил по выходным, а потом — каждый день.
Мама его жалела и потакала ему во всем. А Вера… Ну, она всегда была удобной, той, на которую можно положиться, которая не подведет, которая справится. И Вера справлялась. Всю жизнь.
Но тем ноябрьским вечером все изменилось.
Катерина приехала к бабушке без звонка. Она редко приезжала, все-таки у нее была своя жизнь, работа, муж. Вере, которая сейчас жила с матерью и братом, было стыдно признаться даже себе, как она ждет этих визитов, как прислушивается к каждому звуку на лестничной клетке…
Катерина открыла дверь своим ключом и застыла на пороге. Пол на кухне был усыпан осколками. Бабушка сидела на полу среди разбитого фарфорового сервиза с синими цветами. Геннадий стоял над ней и кричал что-то бессвязное, пьяное.
А мать сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони, и плакала.
— Мама, — Катерина говорила тихо, но было видно, как она напряжена, — слушай, ну сколько можно-то, а?
Вера подняла голову. Глаза у нее были красные, опухшие.
— А что я могу сделать?
— Бабушку нужно срочно определить в специализированный центр. Там за ней будут ухаживать профессионалы. А дядю Гену надо бы выселить.
— Это ее квартира, — Вера кивнула на маму, — и он мой брат. Я не могу…
— Он паразит! А бабушка, — Катерина запнулась. — Она уже не понимает, где находится. Может, ей там будет лучше?
Вера посмотрела на дочь с укором.
— Ты… предлагаешь мне сдать мать в приют?
Катерина не ответила. Она присела рядом с бабушкой, осторожно взяла ее под руки и помогла подняться. Старушка смотрела на нее, как на чужую.
На следующий день Катерина привезла матери буклеты. На них были изображены улыбающиеся пациенты, медсестры в накрахмаленных халатах, сады с аккуратно подстриженными кустами…
Цены были… соответствующими.
— Можно продать квартиру, — несмело предложила Катерина, — ну и распределить деньги. Бабушке должно хватить на несколько лет жизни в таком вот центре. Дяде Гене можно будет купить комнату где-нибудь. А тебе…
Она немного помолчала.
— Тебе можно будет пожить для себя.
— Для себя… — эхом повторила Вера. — Катюш, да я даже не знаю, что это значит!
В этот момент в дверь позвонили. Это была Тамара, соседка с третьего этажа. Они с Верой дружили много лет еще с тех времен, когда обе были молодыми мамами и гуляли с колясками во дворе. Тамара овдовела давно, жила одна, но не озлобилась, не замкнулась, наоборот, она стала тише и мудрее.
— А я вам тортик принесла, — сказала она с порога, — шоколадный. Как теть Зина любит.
— Мама больше не помнит, что она любит, а что нет, — грустно ответила Вера.
Тамара прошла на кухню и поставила чайник.
— Зато ты помнишь. И я помню.
Они сидели втроем — Вера, Катерина и Тамара. Мама спала в комнате. Геннадий ушел куда-то, наверное, за горячительным.
— Верочка, — Тамара накрыла ее руку своей, — я тебе так скажу. Мать — это мать. Но себя хоронить заживо тоже грех. Ты когда последний раз в зеркало на себя смотрела?
Вера промолчала.
***
Вечером Геннадий вернулся не один. С ним была женщина, ярко одетая, крашеная блондинка. Он называл ее Раисой. Они заперлись в его комнате, и вскоре оттуда послышались звуки музыки, звон стаканов, громкие голоса.
Зинаида Петровна проснулась от шума. Растерянная, испуганная, она вышла в коридор в ночной рубашке.
— Кто здесь? — то и дело спрашивала она. — Почему так громко? Кто там так кричит?
Вера попыталась увести ее обратно в комнату, но мама упиралась, повторяла одно и то же, кто здесь, почему так громко.
Геннадий выглянул из двери.
— Чего это она?
— Ты ее напугал! — ответила Вера.
— Я в своей комнате! — огрызнулся он. — Имею право, знаешь ли.
— Это не твоя комната! — возразила Вера. — Это, вообще-то, мамина квартира.
Он посмотрел на нее тем взглядом, который она ненавидела, снисходительным, усталым, как будто она была надоедливой мухой.
— Ой, Вер… не начинай, а?
Раиса выглянула из-за его плеча и улыбнулась криво, неприятно.
— А это сестра твоя, да? А маманя-то твоя совсем того?
Вера сжала кулаки. Ей хотелось ударить брата, хотелось кричать. Но она только молча отвернулась и увела маму в ее комнату.
Мама исчезла на рассвете.
Вера сначала не поняла, что именно произошло. А потом увидела: дверь в мамину комнату была открыта, ее кровать пуста, а тапочки стоят у порога.
Входная дверь была не заперта.
Накинув халат, Вера выбежала на лестницу, бросилась вниз, во двор… Никого. Серый ноябрьский рассвет, мокрый асфальт, пустые скамейки. Она позвонила Катерине.
— Бабушка ушла, — выдохнула она, — и я не знаю куда
— Еду.
Геннадий даже не вышел из комнаты. Когда Вера постучала к нему, он пробубнил что-то и замолк.
Вера искала маму везде, в соседнем дворе, в парке, на автобусной остановке… Расспрашивала прохожих, не видели ли они пожилую женщину в ночной рубашке. Люди смотрели на нее с сочувствием, но помочь ничем не могли.
По просьбе матери Катерина поехала к школе, в которой Зинаида Петровна когда-то работала. Вера сама не знала, почему стоит ехать именно туда.
Наверное, она просто чувствовала, если мама куда-то и ушла, то туда, в свое прошлое, в то время, когда все еще было хорошо.
2 часть
Зинаида Петровна сидела на скамейке у школьного крыльца. Босая — ботинки натерли ногу, она их сняла и бросила. Рядом стояли трое мальчишек лет одиннадцати-двенадцати с телефонами.
— Э, смотри, она реально в ночнушке!
— Эй, бабуль, ты откуда сбежала? Из дурдома?
Они смеялись и снимали ее на видео. Сгорбленная Зинаида Петровна не понимала, что вокруг происходит, только смотрела на них испуганными глазами.
Катерина быстро подбежала к ним.
— А ну, пошли вон отсюда! — рявкнула она.
— А ты кто такая? — нагло спросил один из них.
— Я та, кто сейчас вызовет полицию. И вашим родителям будет очень интересно узнать, чем занимаются их дети.
Они ушли.
Катерина села рядом с бабушкой. Сняла с себя куртку и накинула ей на плечи. Бабушка посмотрела на нее и вдруг улыбнулась. Светло, ясно, как раньше.
— Катюша, — ласково сказала она, — а ты помнишь, как я тебе косы заплетала? Ты всегда вертелась, а я сердилась. Зря сердилась, конечно…
Катерина заплакала. Она обняла бабушку и прижала ее к себе, как ребенка.
— Я помню, ба, — сказала она. — Я все помню…
Дома Вера бушевала.
— Где ты был? — кричала она на Геннадия. — Больная мать ушла из дома, а ты даже не проснулся!
— Я ей не сторож! — огрызнулся он.
— Ты ее сын! Или это уже ничего не значит?
Геннадий молчал. Он сидел на стуле, опустив голову, и молчал. Потом заговорил:
— А ты думаешь, мне легко?
— А мне легко?! — Вера почти кричала. — Я тяну все одна! Всю жизнь одна! А ты… Ты пьешь, приводишь каких-то женщин, живешь в ее квартире, как… какой-то…
— Мама меня любила, — он поднял голову и с вызовом посмотрел на нее, — больше, чем тебя. Ты всегда была правильной, удобной. А я был любимчиком у нее. И… знаешь, Вер, от этой ее любви я… задохнулся.
Вера удивленно посмотрела на брата.
— Что?
— Она меня жалела, — продолжил Геннадий, — всю жизнь жалела. Что бы я ни сделал, жалела. Когда жена ушла — жалела. Когда я пить начал — жалела. Она никогда мне не говорила, мол, ну все, хватит, возьми себя в руки. Только жалела. И я… утонул в этой ее жалости.
Они смотрели друг на друга, брат и сестра, два абсолютно чужих человека.
— Это не оправдание, — сказала Вера.
— Я знаю, — устало отозвался брат, — я и не пытаюсь оправдываться, знаешь ли.
***
Через неделю в жизни Веры появился сын Геннадия Олег.
Она его, разумеется, не узнала. Последний раз они виделись, когда он был еще ребенком. Теперь ему было под тридцать, он вырос, возмужал и стал похож на отца. На того молодого Геннадия, каким он был до своего падения.
— Мы с Катей нашлись через соцсети, — объяснил он, — и я хотел посмотреть… Ну, как вы тут.
Геннадий, хорошо принявший на грудь, сына, разумеется, не узнал и с криками прогнал его из своей комнаты. Олег сел на кухне и долго молчал. А потом сказал почти слово в слово то же, что и Катерина:
— Бабушку нужно определить в хороший пансионат. Отца — на лечение, — он посмотрел на Веру и улыбнулся. — А вам, теть Вер, нужно отдохнуть. Потому что… Ну, вы сколько лет на себе все тащите?
— Я не считала.
— В любом случае, сколько бы это ни продолжалось, все, хватит!
Катерина сидела рядом, слушала. Потом сказала:
— Ну, это не так просто, взять и все поменять.
— А что тут сложного? — спросил Олег. — Бабушке нужен профессиональный уход. Отцу надо лечиться. А тете Вере нужна нормальная, спокойная жизнь.
Вера слушала и думала, как странно, что молодые видят все так ясно, так просто. Черное у них — это черное, белое — это белое. Они еще не знают, что бывают такие оттенки серого, в которых можно заблудиться навсегда.
Вечером пришла Тамара.
— Тома, я больше не могу, — начала жаловаться ей Вера. — Я… ненавижу себя за то, что устала. Я… ненавижу маму за то, что она… Ну… ты понимаешь.
Тамара кивнула.
— И вот какой я человек после этого? — продолжила Вера.
Тамара не стала утешать ее. Не стала говорить, что все будет хорошо. Она просто сварила им кофе и села рядом.
— Я тебе сейчас расскажу про Мишу, — сказала она. — Я никому не рассказывала, а тебе расскажу.
Миша был ее мужем. Не стало его давно, Вера помнила, что у него обнаружили уже неизлечимую болезнь. Тамара ухаживала за ним до самого последнего дня.
— Он болел долго, — говорила соседка, — год или больше. Под конец он уже не вставал. Я кормила его с ложечки, переворачивала, меняла белье, не спала ночами… И знаешь, о чем я думала?
Вера покачала головой.
— Я думала, когда это кончится? Я любила его. Очень любила. Но я хотела, чтобы это кончилось. И когда его не стало, я плакала. И радовалась. Одновременно.
Она немного помолчала.
— Тоже винила себя, конечно… Но у меня, как и у любого живого человека, есть предел. У всех есть предел, Вера. Даже у святых.
Вера сидела и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли по щекам.
— Я… Я не знаю, как жить дальше, Тома, — сказала она.
— Никто не знает, — вздохнула Тамара, — но как-то живем.
Полиция пришла на рассвете.
Вера открыла дверь и сначала не поняла — зачем, почему. Потом увидела, что они направляются к комнате Геннадия.
— Он здесь проживает?
— Да, но в чем дело?
Его вывели в наручниках. Раиса, оказывается, была замешана в серии квартирных краж, она обворовывала одиноких стариков. А Геннадий давал наводки. Знал, кто живет один, когда уходит из дома, где хранит деньги.
Мама услышала шум. Вышла из комнаты, посмотрела на полицейских, на сына и вдруг заговорила ясно, четко, как раньше:
— Гена, что ты наделал? Я же просила, учись, работай, будь человеком. Я все для тебя делала. А ты?
Сказав так, она покачнулась и упала. Скорая приехала быстро. Врач сказал: инсульт.
***
Вера сидела в больничном коридоре и ждала дочь. Катерина приехала через час.
— Как она? — спросила она.
— Не знаю. Врачи ничего не говорят.
Катерина села рядом, и какое-то время они молчали. Потом дочь сказала:
— Мам, послушай… Я тебе никогда не рассказывала. Несколько лет назад у меня была беременность. Я не сохранила ребенка. Дима сказал, что рано, не время, карьеру надо делать, все дела… Я согласилась. А теперь не могу простить себе.
Вера взяла ее за руку.
— Я думала, — продолжила Катерина, — на первом месте должна быть работа, а потом только семья. А теперь понимаю, семья — это и есть жизнь, это и есть мы. А все остальное — декорации.
Вышел врач. Зинаида Петровна выжила, но теперь не могла двигаться. Правая сторона тела отнялась. Говорить она тоже больше не могла и только иногда беззвучно шевелила губами.
Вера забрала маму домой. Когда Катерина спросила, уверена ли она, Вера ответила:
— Уверена. Она моя мать. И я не хочу через десять лет жалеть, что не была рядом.
Тамара приходила помогать. Вечерами они пили чай, говорили о разном. О детях, о мужьях, о жизни. И о счастье.
Геннадий получил срок. Небольшой, но достаточный, чтобы протрезветь и задуматься. Из колонии он написал письмо, Вера читала его маме вслух, хотя та и не понимала большего количества слов.
Олег приезжал каждый месяц. Он сблизился с тетей и помогал ей как мог. Странно было видеть в нем черты Геннадия, не того пропащего, а того, каким он мог бы стать, если бы жизнь повернулась иначе…
Весна в этот год пришла поздно. На дворе стоял апрель, а деревья все никак не хотели просыпаться, да и небо было серым, унылым.
А потом в один день все изменилось. Выглянуло солнце, набухли почки, и воздух стал теплым, влажным, вдруг запах землей и талой водой.
Вера катила коляску по парку. Мама сидела прямо и смотрела на деревья. Не понимала, наверное, где она и что происходит, но иногда улыбалась тихо и светло, как ребенок.
Рядом шла Тамара, и женщины негромко разговаривали. Вера рассказывала соседке, что Катерина снова беременна. Она не планировала, просто так случилось.
— Решила, что будет рожать, — сказала Вера.
— И правильно, — отозвалась Тамара, — если муж есть, чего бы и не родить? Да даже если бы и не было…
Она не договорила и посмотрела в сторону.
***
Солнце садилось за домами, и небо стало розовым, нежным. Вера остановила коляску, присела рядом с мамой.
— Мам, ты меня слышишь? — спросила она.
Мама не ответила. Только повернула голову и посмотрела на дочь. В ее глазах отражался свет закатного неба.
Она медленно подняла руку, которая еще слушалась, положила на Верину ладонь и слабо сжала пальцы дочери. Вера как будто услышала, что мать говорит:
— Все будет хорошо, доченька. Все будет хорошо…
Вера улыбнулась. Жизнь продолжалась. Она была трудной, несправедливой, полной боли и потерь. Но в ней были и хорошие моменты — теплая рука матери, голос дочери в телефоне и закатное небо над старым парком. И этого было достаточно, чтобы просто жить.
