Нелли не была на даче с весны. А соседка встретила её словами: «Ты ж всё лето тут жила, в шляпе своей». Огород прополот, варенье подписано чужим почерком, а на сушилке стоит перевёрнутая кружка.
Кружка стояла на сушилке дном вверх. Белая, с отбитой ручкой, та самая, которую Нелли весной поставила в шкаф, потому что из неё пил отец.
Она смотрела на кружку и не снимала куртку. Борис за спиной втаскивал в дом сумки с продуктами, шуршал пакетами, ворчал на ступеньку, которая проседала под ногой ещё с прошлого года.
— Нель, ты чего встала? Дверь подержи.
Она подержала. Ключ в замке повернулся легко, как будто им пользовались вчера. Хотя последний раз дом открывали в мае, когда они приезжали на два дня и Нелли так и не смогла заставить себя зайти в отцовскую комнату.
В доме пахло не сыростью. Пахло смородиной и чем-то тёплым, печёным, как в детстве по субботам. На подоконнике лежала стопка газет, сложенных уголок к уголку. Отец так не складывал. И она так не складывала.
— Боря, иди сюда.
— Сейчас, сейчас, у меня молоко потечёт.
— Иди сюда, пожалуйста.
Он пришёл с пакетом в руке, посмотрел туда, куда смотрела она, и не понял. Кружка и кружка. Сушилка и сушилка. Что тут такого?
— Я её убирала, — сказала Нелли. — В шкаф. На верхнюю полку.
— Ну, может, не убирала. Забыла.
— Не забыла.
Борис почесал затылок, где волосы начали редеть ещё лет пять назад, и поставил пакет на табурет. Он был человеком спокойным, из тех, кто ищет простое объяснение раньше, чем сложное. За восемнадцать лет брака Нелли научилась это ценить. И научилась этим раздражаться.
Она прошла в кухню. Плита была чистая. Не просто протёртая, а отмытая так, что на эмали проступил старый рисунок, голубые цветочки по краю, которых Нелли не видела лет двадцать. Под раковиной стояло ведро с новым мусорным пакетом. В хлебнице лежал полиэтиленовый мешок, аккуратно свёрнутый трубочкой.
Кто-то здесь жил.
Мысль была такая простая, что сначала даже не испугала. Потом пальцы нашли край клеёнки на столе и стали его теребить, загибать и разгибать, пока Нелли не заметила и не убрала руку в карман.
— Бомжи, что ли? — Борис открыл холодильник, который они на зиму выключали. Холодильник был выключен. Пустой и сухой. — Странные какие-то бомжи. Помыли за собой.
— Не смешно.
— Я не смеюсь. Пойду посмотрю, что с окнами.
Окна были целы. Замок на сарае был цел. Теплица стояла с приоткрытой форточкой, и внутри висели последние помидоры, крупные, бурые у черенка, подвязанные к колышкам бинтом. Нелли этих помидоров не сажала. Весной она вообще ничего не сажала. Не до того было.
Она вышла на крыльцо и увидела над забором голубой платок.
Зинаида Петровна стояла у штакетника, опираясь на тяпку, и улыбалась так широко, что показывала золотой зуб слева, единственный во рту. Ей было семьдесят два, и последние сорок из них она прожила через забор от их участка. Она помнила Нелли в колготках с вытянутыми коленками. Она помнила, как отец красил этот забор в зелёный, потом в синий, потом снова в зелёный.
— Нелечка! А я думаю, кто это на машине. Ты ж уехала вроде на той неделе?
Нелли спустилась с крыльца. Трава под ногами была скошена, ровно, без огрехов.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна. Я не уезжала. Я только приехала.
— Ну как же. Ты ж всё лето тут была. Я тебе ещё кабачок давала, помнишь, большой такой, с полосками? Ты сказала, оладьи будешь делать.
— Я не была здесь летом.
Соседка засмеялась, потом перестала. Посмотрела внимательно, сощурилась, как щурилась на мелкий шрифт в квитанциях.
— Ты, Нелечка, не путай меня. Я, конечно, старая, но не настолько. Каждое утро тебя видела. В шляпе в этой твоей соломенной, с лентой. Ты ещё воду носила с колодца, хотя у вас насос. Я тебе кричу: насос же есть! А ты рукой махнёшь и дальше идёшь.
Соломенная шляпа с красной лентой висела в сарае на гвозде. Нелли купила её лет в двадцать пять на рынке в Конаково, носила пару сезонов и бросила. Лента выгорела до розового. Шляпа была ей маловата.
— Зинаида Петровна, — Нелли почувствовала, как пересохло во рту, и сглотнула. — Вы со мной разговаривали? Вблизи?
— Ну а как же. Через забор. Ты всё больше молчала, кивала. Я думала, горюешь ещё по отцу. Я тебя и не лезла тормошить. Человеку, когда горе, разговоры не нужны.
— А лицо? Вы лицо видели?
— Так шляпа же. И очки ты носила тёмные. Я ещё подумала: глаза, что ли, болят? — Соседка замолчала и вдруг перекрестилась, мелко, быстро. — Господи. Это что ж, не ты была?
Нелли не ответила. Она смотрела на собственный участок, на прополотые грядки с остатками моркови, на скошенную траву, на куст роз у крыльца. Розы отец посадил в тот год, когда ей исполнилось семь. Сорт назывался «Глория», жёлтые с розовым краем. Каждую осень он укрывал их еловым лапником и ворчал, что они капризные, как бабы. Этой весной куст стоял полумёртвый. Сейчас на нём было четыре бутона, и под каждым стебель был аккуратно подрезан.
— Я не была здесь, — сказала Нелли тихо. — Ни одного дня.
Зинаида Петровна положила тяпку на землю.
— А кто ж тогда?
Вечером Борис сидел на веранде и звонил участковому. Участковый не брал. Тогда Борис позвонил в дежурную часть, долго объяснял, что ничего не украдено, ничего не сломано, а наоборот, всё прибрано, и в трубке, видимо, тоже не понимали, что от них хотят.
— Заявление можете написать, — доносилось из динамика. — О незаконном проникновении. Приезжайте в отдел.
— А толку?
— Ну, толк… Установим, может, личность.
Борис положил телефон экраном вниз и потёр переносицу.
— Нель, они, похоже, не будут бегать. Ущерба нет.
— Мне не нужен ущерб.
— А что тебе нужно?
Она сидела на старом диване, поджав ноги, и держала в руках ту самую белую кружку. Не пила из неё. Просто держала. Кружка была тяжёлая, толстостенная, с синей полоской по краю и отколотой ручкой, от которой остался короткий обрубок. Отец пил из неё чай с вареньем, держа кружку не за ручку, а обхватив ладонью, как стакан. Говорил, так теплее.
Что ей было нужно? Нелли не знала. Внутри что-то шевелилось, мешало сидеть спокойно, и она в который раз за вечер вставала, обходила дом, заглядывала в шкафы.
В кладовке на полках стояли банки. Двенадцать штук, она пересчитала. Смородина, крыжовник, вишня без косточек, яблочное повидло. На каждой банке бумажная наклейка, вырезанная из тетрадного листа в клетку, и надпись синей ручкой: «Смородина чёрная, июль 2026». Буквы круглые, с хвостиками, «д» с длинным крючком вниз.
Почерк был не отцовский. Отец писал печатными, как на чертежах, всю жизнь проработав инженером на заводе. И не её. Нелли писала мелко, наискосок, буквы у неё сливались.
Но что-то в этом почерке было знакомое. Не само начертание, а какая-то манера ставить точку после года, как будто надпись не закончена без неё.
— Боря.
— М?
— Она варенье варила. Двенадцать банок.
— Кто она?
— Не знаю. Женщина. Зинаида же сказала, женщина в моей шляпе.
Борис встал, подошёл к кладовке, посмотрел на банки и присвистнул.
— Слушай, ну это уже какое-то кино. Она что, здесь хозяйство вела?
— Вела.
— И ушла.
— И ушла.
Он взял банку с крыжовником, повертел, поставил обратно. Потом открыл шкаф на кухне, тот, где висели полотенца, и вытащил оттуда что-то маленькое и тёмное.
Это была заколка-краб. Коричневая, пластмассовая, с одним сломанным зубчиком. Такие продавались в любом ларьке у метро, и у Нелли таких было штук пять, в каждой сумке по одной.
Но волосок, застрявший в пружинке, был седой.
Ночью она не спала. Лежала в своей бывшей детской комнате на узкой кровати с панцирной сеткой, которая скрипела от каждого движения, и слушала, как за стеной храпит Борис. Будильник на тумбочке, старый, с белым циферблатом, тикал громко и неровно. В три пятнадцать она встала.
На кухне было холодно. Нелли включила чайник, и он зашумел, как самолёт на взлёте. Она стояла у окна и смотрела на тёмный сад. Луна висела над баней, и в её свете куст роз казался серым.
Зачем кому-то жить на чужой даче всё лето и не взять ни одной вещи?
Зачем полоть чужой огород?
Зачем варить варенье и оставлять его?
Нелли вспомнила, как прошлой осенью сидела в больнице у отцовской кровати. Отец уже почти не говорил, только смотрел в потолок и шевелил губами. Однажды вечером он вдруг сжал её руку, крепко, по-старому, и сказал:
— Ключ под третьим кирпичом.
— Какой ключ, пап?
— От дачи. Под крыльцом. Третий кирпич слева. Всегда там был.
— Я знаю, пап. Я знаю.
Она тогда подумала, что он бредит. Ключ под кирпичом действительно лежал всегда, с тех пор как она себя помнила. Это был запасной, на случай, если кто-то потеряет основной. Отец сам когда-то выдолбил в земле ямку, положил туда ключ в жестяной коробочке из-под леденцов и придавил кирпичом. Знали об этом трое: он, она и…
Нелли поставила кружку на стол так резко, что чай плеснул на клеёнку.
Она натянула Борисову куртку прямо на ночную рубашку, сунула ноги в резиновые сапоги и вышла на крыльцо. Холод ударил в лицо. Под крыльцом было темно, пахло землёй и прелыми листьями. Она нашарила кирпичи на ощупь, первый, второй, третий. Третий поддался легко.
Жестяная коробочка была на месте. Ключ лежал внутри.
Но лежал он бородкой вверх. А отец всегда клал бородкой вниз. Это была его привычка, его маленький пунктик: ключ должен лежать так, чтобы сразу взять и вставить, не переворачивая.
Нелли сидела на корточках под крыльцом, держала в руке холодную жестянку, и ноги у неё затекли так, что, вставая, она чуть не упала.
Трое знали о ключе.
Отец. Она. И мама.
Мама ушла, когда Нелли было семь. Это было в восемьдесят девятом, в самом конце лета, в такой же сентябрь. Нелли помнила об этом дне немного, как помнят дети: обрывками, запахами, звуками. Помнила, что на столе стояла вот эта белая кружка, тогда ещё с целой ручкой. Помнила, что мама варила смородиновое варенье в большом медном тазу и пела что-то себе под нос, а Нелли вылизывала пенку с блюдечка.
Потом мама уехала в город. Сказала: ненадолго, к врачу. Нелли махала ей с крыльца.
Мама не вернулась.
Отец объяснил всё через месяц, когда Нелли перестала спрашивать. Сказал коротко, сидя на краю её кровати и глядя в стену:
— Мама уехала к другому человеку. Она нас не любит. Не ищи её, и не спрашивай больше.
И Нелли не искала. Сначала потому, что ей было семь и она верила отцу во всём. Потом потому, что ей было четырнадцать и она ненавидела мать так горячо, как умеют только подростки. Потом потому, что ей было двадцать пять, у неё была своя жизнь, и прошлое лежало где-то на дне, как старый чемодан на антресолях, который никто не открывает.
Фотографий матери в доме не было. Отец всё убрал. Иногда, очень редко, Нелли ловила себя на том, что не может вспомнить мамино лицо. Только руки. Тонкие, с длинными пальцами, с родинкой у основания большого пальца. И голос, который пел над тазом с вареньем.
Утром она рассказала Борису про ключ. Он слушал, жуя бутерброд, и хмурился.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что это твоя мать?
— Я ничего не хочу сказать.
— Нель. Ей сколько сейчас? Семьдесят?
— Семьдесят один. Если жива.
— И она всё лето жила тут, полола огород и варила варенье? И никому ничего не сказала? И тебе не позвонила?
— Я не знаю.
— Слушай, это может быть кто угодно. Мало ли кто знал про этот ключ. Отец мог кому-то сказать. Соседке той же. Или… — Борис осёкся.
— Или что?
— Ну. Женщине какой-нибудь. У него же после твоей мамы были женщины?
Нелли молчала. Женщины были. Одна, тётя Люда, продержалась три года, когда Нелли училась в старших классах. Потом ещё какая-то, о которой Нелли знала только по запаху чужих духов на отцовском пиджаке. Отец никогда не женился второй раз.
— Может быть, — сказала она.
И почему-то эта мысль оказалась хуже первой. Чужая женщина, отцовская подруга, которая знала про третий кирпич, знала, где лежит ключ, и всё лето прожила в доме, будто это её дом. Носила её шляпу. Пила из отцовской кружки.
Нелли вышла из-за стола и пошла мыть посуду. Вода из крана шла ледяная, руки покраснели, но она не стала включать бойлер.
К обеду Зинаида Петровна привела внука.
Внуку было лет шестнадцать, звали его Ромой, и он всё время смотрел в телефон, даже когда здоровался. Длинный, худой, в толстовке с капюшоном, он стоял у калитки и переминался с ноги на ногу.
— Ромка фотографировал, — сказала соседка торжественно. — Он у меня всё фотографирует. Покажи, Ром.
— Да я не её фотографировал. Я закат снимал.
— Покажи, говорю.
Рома повернул к ним экран. На фотографии был закат над полем, розовый, с полосой облаков, и в углу кадра, далеко, у их забора, стояла женская фигура. Шляпа, светлая кофта, длинная юбка. Женщина держала в руке ведро и смотрела не на камеру, а куда-то вбок, на их дом.
— Можешь увеличить?
Рома увеличил. Картинка рассыпалась на квадратики. Лица было не разобрать. Только шляпа с лентой и прямая, очень прямая спина.
Нелли смотрела на фотографию и чувствовала, как по шее к затылку ползёт холод. Фигура была её фигурой. Тот же рост, те же узкие плечи, та же манера держать голову чуть набок. Неудивительно, что Зинаида Петровна обозналась. Нелли сама бы обозналась, если бы увидела это издали.
— Перешлёшь мне?
— Ну, перешлю.
— Когда это было?
Рома полистал.
— Июль. Двенадцатое.
— Она тут с июня была, — вставила Зинаида Петровна. — Или с конца мая. Я уж не помню. Как картошку посадила, так и ты, то есть она, появилась.
Нелли поморщилась от этого «то есть». Соседка и сама не знала, как теперь говорить.
— Зинаида Петровна, а она пела?
— Чего?
— Пела. Когда работала в огороде. Вы не слышали?
Соседка задумалась, пожевала губами.
— Напевала что-то. Да. Тихонько так, без слов. Я ещё подумала: надо же, Нелечка поёт, повеселела. Вот так как-то.
И Зинаида Петровна, неуклюже, сбиваясь, напела несколько нот.
Нелли не помнила, как кружка оказалась у неё в руке. Видимо, вынесла её с собой из дома. Теперь кружка выскользнула из пальцев, ударилась о деревянную ступеньку и не разбилась, только покатилась вниз, к розам, и остановилась у куста.
Это была та самая песня. Песня над медным тазом.
Слов Нелли не помнила. Мелодию помнила всем телом, как помнят запах родного дома. Три ноты вверх, потом вниз, потом долгая, тянущаяся, как варенье с ложки.
— Нелечка, ты чего? — соседка шагнула к калитке. — Тебе плохо? Ромка, воды принеси!
— Не надо. Всё в порядке.
Она наклонилась, подняла кружку. Ручка, вернее то, что от неё осталось, была цела. Даже не треснула.
Вечером Борис нашёл в сарае конверт.
Он полез туда за граблями, а конверт лежал на полке, где отец когда-то хранил банки с гвоздями. Обычный почтовый конверт без марки, заклеенный, и на нём той же синей ручкой, теми же круглыми буквами было написано: «Неле».
Борис принёс его в дом и положил на стол перед ней. Ничего не сказал. Сел напротив.
Нелли смотрела на конверт и не трогала его. Буквы были круглые, «Н» с завитком наверху. В конце стояла точка. Как будто имя без точки не закончено.
На кухне тикали часы. Отец когда-то повесил их над дверью, и они всю жизнь отставали на семь минут, и он всю жизнь их подводил. Теперь подводить было некому, и они отстали уже на час.
— Открой, — сказал Борис.
— Подожди.
— Чего ждать-то?
— Не знаю.
Она взяла конверт. Бумага была мягкая, чуть волнистая, как будто конверт долго лежал во влажном месте. Внутри прощупывалось что-то плотное, несколько листов.
А если там написано совсем не то? Если это отцовская подруга, тётя Люда или та, с духами, которая решила напомнить о себе, рассказать, как они с отцом были счастливы, как он её любил? Если там просьба о деньгах, о доле в даче, о чём угодно?
Нелли положила конверт обратно на стол.
— Я не буду читать.
— Нель.
— Не буду. Я не хочу. Мне это не нужно.
Борис смотрел на неё долго. Потом сказал то, что говорил очень редко, обычно в самые тяжёлые минуты:
— Ты боишься, что это она. Или боишься, что это не она?
Нелли встала, ушла в комнату и закрыла дверь.
Наутро она решила, что всё закончилось.
Проснулась рано, в начале седьмого, и сразу поняла, что делать. Поменять замок. Выбросить ключ из-под кирпича. Отдать банки с вареньем Зинаиде Петровне или раздать по соседям. Конверт сжечь в печке, не открывая. И забыть. Просто забыть, как она забывала всё неудобное последние тридцать семь лет.
Это было правильное решение. Взрослое. Нелли сорок четыре года, у неё работа в бухгалтерии строительной фирмы, ипотека, муж, кот в городской квартире. Ей не нужны призраки на даче.
Она оделась, причесалась перед мутным зеркалом в прихожей и сказала Борису, что едет в Конаково за новым замком.
— Я с тобой.
— Не надо. Я сама.
— Нель, ты точно…
— Точно.
В хозяйственном магазине пахло резиной и машинным маслом. Продавец, мужчина лет шестидесяти, с усами, пожелтевшими от табака, долго выкладывал на прилавок замки и объяснял разницу между цилиндровыми и сувальдными. Нелли кивала и не слушала. Купила самый дорогой, потому что так быстрее.
На обратном пути она остановилась у магазина в соседней деревне, там, где разворачивался рейсовый автобус. Купить хлеба. Ничего больше.
За прилавком стояла Фаина, полная, громкая, с ярко-рыжими крашеными волосами, которые отросли у корней на два пальца седины. Фаина торговала здесь ещё тогда, когда Нелли бегала сюда за мороженым на велосипеде.
— О, дачница! Тебя и не узнать. Ты ж вроде загорела за лето, а сейчас бледная какая-то.
Нелли застыла с батоном в руке.
— Фаина Михайловна, вы меня летом видели?
— Ну, видела. Ты ж ко мне за молоком ходила раз в неделю. И за хлебом. Ой, нет, погоди. — Фаина прищурилась, подалась вперёд, навалившись грудью на прилавок. — Нет. Не тебя. Та постарше была. Я ж сразу подумала: вроде Нелька, а вроде и нет. Она мне ещё сказала, что она родственница ваша.
— Родственница?
— Ну да. Я спросила, ты, мол, чья будешь, а она говорит: Ворониных родня. Я и не стала дальше. Мало ли родни.
Воронины. Отцовская фамилия. Её девичья.
— А имя? Она назвалась?
Фаина почесала голову ногтем, длинным, с облупившимся красным лаком.
— Не, имени не говорила. Тихая такая, вежливая. Всегда «спасибо» и «будьте добры». Платила мелочью, всё до копеечки отсчитывала. И один раз спросила… ой, спросила, а как, мол, у Ворониных дочка, у Нели. Хорошо ли живёт. Я говорю: да вроде хорошо, муж есть, работа. А она так кивнула и ушла. И всё.
Нелли положила батон обратно на прилавок. Потом снова взяла. Пальцы не слушались, и она испугалась, что Фаина заметит.
— Она давно перестала ходить?
— Да недели две. Сказала: всё, уезжаю. Я спрашиваю: куда? Она говорит: домой, в Тверь. На автобус шла с сумкой. Сумка такая клетчатая, большая.
Нелли заплатила за хлеб и вышла. В машине она долго сидела, не включая двигатель, и смотрела на остановку. Обычная остановка, железный навес, лавка с отломанной доской, расписание, приклеенное скотчем. Здесь две недели назад стояла женщина с клетчатой сумкой. Ждала автобуса в Тверь.
Новый замок лежал на пассажирском сиденье в картонной коробке.
Дома Нелли не стала менять замок.
Она прошла на кухню, где Борис возился с протекающим краном, и села за стол. Конверт лежал там, где она его оставила.
Борис выключил воду, вытер руки о штаны и посмотрел на неё.
— Ну?
— Она сказала, что она родня. Ворониных.
— Кому сказала?
— Фаине в магазине. И спрашивала про меня. Хорошо ли я живу.
Борис подошёл и сел рядом, а не напротив, как вчера. Его плечо касалось её плеча. Он ничего не говорил. От него пахло ржавой водой и мылом.
Нелли взяла конверт и разорвала край.
Внутри было три листа. Тетрадные, в клетку, исписанные с обеих сторон всё тем же круглым почерком. И ещё что-то маленькое, твёрдое, выпавшее на клеёнку. Фотография. Чёрно-белая, с волнистым краем, размером с ладонь.
На фотографии была женщина лет тридцати, светловолосая, в ситцевом платье в горошек. Она сидела на этом самом крыльце, на этой ступеньке, которая теперь проседает, и держала на коленях девочку года в три. Девочка смеялась, широко открыв рот, и тянула руку к объективу. Женщина не смотрела в камеру. Она смотрела на девочку.
Нелли узнала крыльцо. Узнала свою панамку. Узнала розы, ещё совсем молодые, по колено.
И узнала лицо. Узнала через тридцать семь лет так, как будто видела его вчера, потому что каждое утро видела его в зеркале. Тот же подбородок, чуть скошенный влево. Та же ямочка над губой. Те же брови, светлые, почти незаметные.
Она перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами: «Тамара и Нелечка. Июнь 1985.»
Точка после года.
Письмо Нелли читала вслух. Сама не знала почему. Может быть, потому, что голос Бориса рядом не давал ей утонуть. Может быть, потому, что слова на бумаге не могли быть правдой, пока не прозвучат.
«Неля, доченька. Я не знаю, прочтёшь ли ты это. Не знаю, найдёшь ли. Может, твой муж найдёт и выбросит, и будет прав. Я не прошу, чтобы ты меня простила. Я прошу только, чтобы ты знала.»
Нелли остановилась. Сглотнула. Борис положил руку ей на колено.
«В восемьдесят девятом году я уехала к врачу, ты помнишь, наверное, ты махала мне с крыльца. У меня нашли туберкулёз. Открытую форму. Меня положили в больницу в тот же день, а потом отправили в санаторий под Тверь, на полтора года. К детям нельзя было. Я писала твоему отцу каждую неделю. Он не отвечал.»
Следующую фразу Нелли перечитала дважды про себя, прежде чем смогла произнести.
«Когда я вышла, вас уже не было в нашей квартире. Твой отец поменял её на другую, в другом районе. Я нашла вас через полгода. Он встретил меня у подъезда и сказал, что суд оставил тебя ему, пока я лечилась, и что ты не хочешь меня видеть. Что ты меня забыла и плачешь, когда слышишь моё имя. Что если я тебя люблю, то оставлю в покое и не буду ломать тебе жизнь второй раз.»
— Господи, — сказал Борис тихо.
«Я поверила. Сейчас понимаю, что зря, но тогда поверила. Я была больная, худая, без работы, без жилья. Мне казалось, что он прав. Что тебе с ним лучше. Я писала тебе письма на каждый день рождения. Они возвращались назад. Может, он их не отдавал. Может, ты не хотела брать. Я не знаю. Я хранила их все, их тридцать четыре. Последнее я не стала отправлять.»
Нелли подняла глаза от письма. За окном шёл мелкий дождь, и куст роз блестел под ним. Четыре бутона. Подрезанные стебли.
Она дочитала до конца, хотя голос уже не слушался, срывался на каждом втором слове.
«Прошлой осенью я увидела в газете некролог. Воронин Пётр Ильич. Я долго думала, имею ли я право. Потом поехала. Ключ лежал под третьим кирпичом. Я не верила, что он там, а он был. Я прожила лето в доме, где ты была маленькой. Полола твои грядки. Носила твою шляпу, прости меня за это. Я варила смородину, как тогда, и пела, как тогда. Мне хотелось хоть одно лето побыть твоей мамой, хоть так, хоть без тебя. Я знаю, что это глупо. Варенье твоё. Розы я спасла, они просто были голодные, их надо было подкормить. Если ты захочешь меня увидеть, адрес на обороте. Если не захочешь, я пойму. Я правда пойму. Мама.»
На обороте последнего листа был адрес. Тверь, улица Склизкова, дом, квартира. И телефон, городской, с кодом.
Нелли сложила листы вдвое, потом вчетверо. Положила на стол. Разгладила ладонью. Снова сложила.
Она не плакала. Плакать она начала позже, когда встала, чтобы налить себе воды, и увидела на сушилке белую кружку дном вверх. Отец всегда ставил её на полку ручкой вправо. Мама, видимо, ставила дном вверх. И Нелли, сорок четыре года, которая всю жизнь сушила посуду именно так, дном вверх, и никогда не задумывалась, откуда у неё эта привычка.
Вода подступала к краю стакана. Нелли держала стакан под краном и не закрывала воду, пока она не полилась через край, по пальцам, на дно раковины. Тогда она поставила стакан, опустилась на табуретку и закрыла лицо руками.
Борис стоял рядом. Не трогал её. Просто стоял, и Нелли слышала, как он дышит.
На чердаке, куда они полезли в тот же вечер, нашлось то, что Нелли искала и боялась найти.
Коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой, стояла за старым чемоданом, у самой трубы. Отец, видимо, прятал её и здесь, и в городской квартире, переносил с места на место, но не выбросил. Почему не выбросил? Нелли думала об этом, пока Борис светил фонариком, а она развязывала узел, затянутый так туго, что пришлось помогать зубами.
В коробке лежали письма. Не мамины, тех не было, те возвращались. Здесь лежали другие: из санатория, тетрадные листы в клетку, с круглыми буквами. Двадцать, тридцать, она не стала считать. «Петя, как там Нелечка. Петя, напиши хоть слово. Петя, я поправляюсь, врачи говорят, весной выпишут. Петя, скажи ей, что я её люблю.»
На дне коробки лежали её детские рисунки. Мама с длинными жёлтыми волосами. Мама и Неля у моря, где никогда не были. И подписи кривыми печатными буквами, которым её учил отец: «МАМЕ».
Она рисовала их для мамы. Она отдавала их отцу, чтобы он отправил. Он не отправлял.
— Нель, — сказал Борис, и фонарик в его руке дрогнул. — Слушай. Может, он… Ну. Может, он сам боялся. Мало ли. Туберкулёз, ребёнок маленький. Может, он думал, что так лучше.
— Может.
— Я не оправдываю. Я просто…
— Я знаю.
Она сидела на пыльных досках чердака, прижав к груди коробку, и думала об отце. О том, как он укрывал розы лапником и ворчал на них. Как держал кружку обеими ладонями. Как в последний вечер в больнице сжал её руку и сказал про ключ.
Про ключ. Не про что-нибудь другое. Не «я тебя люблю», не «прости», не «береги себя». Про ключ под третьим кирпичом.
Зачем? Чтобы она знала, что ключ на месте? Она и так знала.
Или он надеялся, что ключ найдёт кто-то другой? Что он для того и пролежал там тридцать семь лет, чтобы однажды кто-то другой пришёл, сдвинул кирпич и открыл дверь?
Этого Нелли уже никогда не узнает. И, может, это было самое тяжёлое во всей этой истории. Не то, что отец солгал. А то, что спросить больше некого.
В ту ночь она позвонила по номеру с обратной стороны письма. Было десять минут двенадцатого. Борис спал. Нелли стояла на веранде в куртке и слушала длинные гудки.
Один. Два. Пять. Восемь.
Никто не взял.
Она набрала ещё раз в полночь. Потом в половине первого. Гудки шли ровные, равнодушные, как будто телефон звонил в пустой квартире.
А если там действительно пусто?
Ей семьдесят один. Она две недели назад уехала с клетчатой сумкой на рейсовом автобусе. Она болела когда-то, долго и тяжело. Она прожила всё лето в доме без горячей воды и носила воду с колодца, хотя был насос. Почему с колодца? Потому что не знала, как включать насос. Его поставили в девяносто шестом. Мамы уже не было.
Нелли сидела на ступеньке крыльца, на той самой, просевшей, и смотрела на телефон. В половине второго она поняла, что не может больше ждать.
— Боря, — она тронула его за плечо. — Боря, проснись. Мы едем.
— Куда? — Он сел на кровати, растрёпанный, с отпечатком подушки на щеке. — Сколько времени?
— Неважно. В Тверь.
— Нель, ночь же. Давай утром.
— Она не берёт трубку.
Борис посмотрел на неё. Потом спустил ноги с кровати и стал искать носки.
Дорога до Твери заняла чуть больше часа. Ночная трасса была пустая, мокрая, фонари на ней горели через один. Борис вёл молча, иногда косился на неё. Нелли держала на коленях белую кружку, завёрнутую в кухонное полотенце. Сама не знала, зачем взяла.
Нет, знала. Конечно, знала.
В городе было тихо. Улица Склизкова оказалась длинной, с пятиэтажками из серого кирпича, с тополями, которые давно не обрезали. Нужный дом стоял в глубине двора, рядом с детской площадкой, где поскрипывали на ветру качели. Борис припарковался у подъезда. Было без двадцати четыре.
— Может, подождём до утра? — сказал он. — Нель. Человек спит. Пожилой человек.
— Она не взяла трубку.
— Может, телефон отключён. Может, номер старый.
Нелли открыла дверь машины.
Домофон не работал, дверь подъезда держалась на подложенном кирпиче. Внутри пахло кошками, сырой штукатуркой и чьими-то вчерашними котлетами. Третий этаж. Лампочка на площадке мигала. Дверь квартиры была обита старым коричневым дерматином, кое-где прорванным, и из прорех выглядывал серый поролон.
Нелли подняла руку к звонку и не нажала.
Что она скажет? «Здравствуй, мама»? Тридцать семь лет она не произносила этого слова вслух. Даже про себя. Даже во сне. «Мать» говорила, «та женщина» говорила, «она» говорила. Мама осталась в восьмидесятом девятом, на крыльце, у медного таза.
А если откроет не она? Если соседка скажет: Тамара Ильинична в больнице? Или хуже?
Борис стоял на ступеньку ниже. Положил руку ей на спину, между лопаток. Не подталкивал. Просто положил.
Нелли нажала звонок.
За дверью долго было тихо. Потом что-то зашуршало. Шаги, медленные, шаркающие, в тапочках. Щёлкнул выключатель, и под дверью загорелась полоска света.
— Кто там?
Голос был немолодой, хрипловатый со сна, но Нелли его узнала. Узнала не умом, а чем-то глубже, чем-то, что помнило пенку с блюдечка и песню над тазом. Три ноты вверх. Потом вниз.
Она открыла рот и не смогла ничего сказать.
— Кто там? — повторил голос, уже тревожнее.
— Это Неля, — сказала она наконец. Голос прозвучал чужим, тонким, как у той девочки на фотографии. — Мам. Это я.
За дверью ничего не происходило. Ни звука. Нелли слышала только мигание лампочки над головой, её сухое потрескивание, и собственное сердце, которое стучало где-то в горле.
Потом звякнула цепочка. Потом повернулся ключ.
Дверь открылась.
Тамара стояла на пороге в байковом халате, синем в мелкий цветочек, и держалась рукой за косяк. Она была ниже, чем Нелли представляла, или это Нелли была выше, чем в семь лет. Сто шестьдесят четыре сантиметра, ровно как сама Нелли. Седые волосы, остриженные коротко, торчали со сна. Подбородок чуть скошен влево. Ямочка над губой. Светлые брови, почти незаметные.
На руке, у основания большого пальца, была родинка.
Они смотрели друг на друга, и ни одна не двигалась. Нелли не знала, сколько это длилось. Минуту, пять минут, всю жизнь.
— Я звонила, — сказала Нелли. — Ты не брала.
— У меня телефон… — Тамара запнулась, голос не слушался. — Он на кухне. Я не слышу из комнаты. Я не думала… Я не ждала…
— Я знаю.
— Ты прочитала?
— Прочитала.
Тамара кивнула. Губы у неё дрожали. Она прижала ладонь ко рту, как будто хотела удержать то, что рвалось наружу, и не удержала. Плечи её затряслись. Беззвучно. Совсем беззвучно.
Нелли развернула кухонное полотенце. Белая кружка с синей полоской и обрубком ручки лежала у неё на ладони, тяжёлая, тёплая от её рук.
— Ты оставила, — сказала она. — На сушилке. Дном вверх.
— Это Петина. Я хотела… Я не знала, можно ли…
— Можно.
Тамара протянула руку. Не к кружке. К лицу Нелли. Коснулась щеки пальцами, тонкими, сухими, с выступившими венами. Провела по скуле, по подбородку. Так, как гладят что-то, во что не верят.
— Ты выросла, — сказала она. И засмеялась сквозь слёзы, коротко, некрасиво. — Господи. Что я говорю. Конечно, ты выросла.
И тогда Нелли шагнула через порог.
Весной, в начале мая, они приехали на дачу втроём.
Борис нёс из машины рассаду в пластиковых стаканчиках, перевязанных бечёвкой по шесть штук, и ворчал на ступеньку. Ступеньку он обещал перебрать ещё осенью, но так и не собрался. Зинаида Петровна махала из-за забора, щурилась, переводила взгляд с одной на другую и качала головой.
— Ну вы гляньте. Как две капли. Я ж и говорю, я не сумасшедшая.
Тамара стояла у розового куста. Куст перезимовал под лапником, который она сама настояла уложить в октябре, и теперь выпускал из-под еловых веток красноватые побеги. Она наклонилась, отодвинула лапник, потрогала стебель.
— Живой, — сказала она. — Петя бы удивился.
Нелли не ответила. Она открыла дверь своим ключом, основным, прошла в дом и поставила чайник. Чайник зашумел. В доме пахло сыростью, зимой, пылью. Летом здесь снова будет пахнуть смородиной.
Жестяная коробочка с запасным ключом лежала под третьим кирпичом. Нелли проверила её ещё у машины. Ключ лежал бородкой вниз. Она сама его так положила.
Чайник щёлкнул. Нелли достала из шкафа две кружки. Белую, с синей полоской и обрубком ручки, и ещё одну, новую, жёлтую, купленную в Твери на рынке. Налила чай. Поставила на стол, рядом.
За окном Тамара разгибалась от куста, держась за поясницу, и напевала что-то. Три ноты вверх. Потом вниз.
Нелли открыла форточку, чтобы лучше слышать.
