— Мам, ну почему ты такая? — ныла Аленка. — Почему ты не можешь дать человеку второй шанс? Он же твой бывший муж! Он мой отец, в конце концов!
Мы уже поужинали и пили чай. Точнее, чай пила только я, Аленка любила кофе. От переполнявших ее эмоций Аленка энергично жестикулировала, не выпуская кружки из рук. Кофе разбрызгивался во все стороны, и вскоре на новеньком светлом линолеуме появились темные пятна. А ведь мы с зятем Пашей буквально месяц назад положили его.
Я слушала дочь и молчала, медленно попивая крепкий чай.
Любое напоминание о бывшем муже вызывало у меня злость. Хотя прошло уже пять лет с тех пор, как я выставила его вместе с пустыми бутылками, которые он прятал по всей квартире, и вечными обещаниями «завязать со вчерашнего дня».
— Ален, успокойся, пожалуйста, и сядь, — устало сказала я. — И перестань наконец махать кружкой. Паша расстроится из-за линолеума.
Алена со стуком поставила кружку на стол и села.
— Да забудь ты про линолеум, мама! — начала она снова. — Я вчера видела отца. Он был трезвый, чистый, опрятный. По нему видно, что он уже давно не пьет. Куртка у него новая. И вообще, он сказал, что работает на стройке. Там бы пьяницу держать не стали!
— И что он хочет? — вздохнула я.
— Хочет наладить со мной отношения, — сказала Алена. — Он осознал, что был не прав.
Звучало все это красиво, но, к сожалению, я все это уже проходила. На протяжении последних десяти лет нашего брака примерно раз в полгода Степан становился «новым человеком». Обычно это происходило после того, как я в очередной раз выгоняла его.
После этого спустя три дня он приходил выбритый, в чистой одежде (обычно одолженной у кого-то из дружков). В некоторых случаях еще и с букетом из ближайшего супермаркета. И всегда со слезами раскаяния.
Сначала я верила, прощала, принимала назад. Потом научилась считать дни до срыва. Рекорд был двадцать три дня, обычно его хватало на неделю.
— Алена, милая, — начала я.
Но дочка перебила меня:
— Нет, ты меня послушай! Он же болен! Алкоголизм — это болезнь! Ты бы не выгнала его, если бы у него была он кология?
Вот это сравнение меня всегда раздражало. По-настоящему больной человек не пропивает деньги, отложенные на коммуналку. Больной человек не приводит домой в три часа ночи собутыльников, которые портят и пачкают твою квартиру. Не обещает каждое утро, что «все, это был последний раз».
Но я промолчала. Потому что не хотела разбивать иллюзию о «хорошем» папе, в которой пребывала дочь. Она надеялась, что отец способен измениться, как когда-то надеялась я сама.
— Мам, он просто хочет поговорить, — продолжала Алена. — Хочет прийти на ужин, посидеть с нами. Разве это так много?
К сожалению, этого было слишком много. Потому что я знала, чем все закончится. Сначала ужин, потом «можно я останусь на диване, поздно уже, транспорт не ходит». Следом «да я тут пару дней побуду, пока зарплату не получу».
А однажды ты приходишь домой, и твои золотые сережки исчезли. И Степан тоже исчез. И появится он через неделю в невменяемом состоянии с разбитым лицом и историей про то, как его ограбили.
— Он может прийти на ужин, — сказала я, сама не веря, что говорю это. — Но только один раз, в пятницу. И уйдет до десяти вечера.
Алена просияла так, будто я подарила ей путевку на море. Она вскочила, обняла меня и расцеловала в обе щеки.
— Спасибо, мамочка! Ты увидишь, он правда изменился!
Я не стала огорчать ее и говорить, что слышала эту фразу миллион раз.
Пятница наступила слишком быстро. Я сварила суп (кстати, Степан его очень любил), пожарила котлеты, приготовила пюре и даже испекла шарлотку. Не для него, для Алены, чтобы она не думала, что я специально саботирую этот ужин.
Степан пришел вовремя, и это уже было чудом. Выглядел он действительно прилично, чисто выбрит, волосы подстрижены, одежда без пятен и дыр. Даже выветрился тяжелый запах перегара от алкоголя и табака. Именно выветрился, а не был замаскирован дешевым одеколоном.
— Здравствуй, Римма, — сказал он, стоя в дверях. — Спасибо, что разрешила прийти.
Я кивнула, хотя, признаться, была совсем не рада его визиту. Сегодня бывший выглядел почти как тот Степан, за которого я выходила замуж двадцать пять лет назад. Почти. Если не считать припухлостей под глазами, землистого цвета лица и трясущихся рук.
Ужин прошел нормально.
Степан расспрашивал Алену про работу, про Пашу (который благоразумно сбежал к друзьям на весь вечер). И даже про мою сестру Ларису поинтересовался. Ел он тоже очень аккуратно, можно сказать, интеллигентно, чего я последние годы совместной жизни за ним не замечала.
Он не чавкал, не лез руками в общее блюдо, но я сидела и ждала подвоха.
— Пап, расскажи, где ты сейчас работаешь? — спросила Алена, и я напряглась.
— На стройке в Мытищах, — сказал Степан. — Подсобником пока взяли. Но обещают крановщиком поставить. Я ж на крановщика учился когда-то. Только не работал давно, а им как раз крановщик нужен.
Пока что рассказ бывшего выглядел относительно правдоподобно. Но чувство тревоги не отпускало.
— А живешь ты где сейчас? — спросила Аленка.
Живу там же, в бараке для строителей, нас там восемь человек в комнате. Не шик, конечно, но крыша над головой есть.
— А почему не снимаешь квартиру? — поинтересовалась дочь.
— Коплю пока, — ответил Степан. — Хочу сначала отложить подушку безопасности, а потом уже искать жилье.
— Какие умные слова, — подумала я. — Подушка безопасности! Интересно, где он их нахватался?
В половине десятого Степан посмотрел на часы и поднялся.
— Ну, мне пора, — сказал он. — Спасибо за ужин, Римма! Как всегда, все очень вкусно.
Алена вскочила.
— Пап, может, останешься? На диване переночуешь. Все равно до Мытищ далеко ехать.
— Началось! — подумала я. — А я ведь знала, что этим кончится.
— Нет, Аленушка, спасибо, — неожиданно сказал Степан. — Мы договаривались до десяти. Я и так благодарен твоей маме, что она разрешила прийти.
Я чуть кружку не выронила от удивления. Степан ушел, а Алена сияла как начищенный самовар.
— Видела? Видела, какой он молодец? Даже остаться не попросил!
Я кивнула, не желая портить ей настроение, но меня не отпускало дурное предчувствие.
Следующие две недели Степан появлялся регулярно. Этого, собственно говоря, и следовало ожидать. Он приходил на час-другой, когда Алена была дома, пил чай, разговаривал. Однажды даже починил подтекающий кран в ванной. Ничего плохого не происходило, бывший вел себя прилично, и я начала успокаиваться.
— Может быть, на сей раз он действительно взялся за ум, — думала я.
А потом я уехала на все выходные на дачу. Капусту надо было убрать, собрать поздние яблоки и вообще подготовить дом к зиме.
— Мам, можно папа придет в субботу? — попросила Алена. — Посидим втроем с Пашей, фильм посмотрим.
— Только до десяти, — напомнила я.
— Конечно, мамочка!
***
Я вернулась в воскресенье вечером, уставшая, с больной спиной и тяжеленными сумками. Алена встретила меня в прихожей, и я сразу поняла — что-то случилось. Глаза у нее были красные, нос опух от слез.
— Он остался ночевать, — сказала она тихо. — Сказал, что плохо себя чувствует, голова кружится. Я подумала, может, правда нездоровится. Утром мы проснулись, а его нет. И денег тоже нет.
— Каких денег? — не поняла я.
— Мы с Пашей копили на отпуск, — всхлипнула Алена. — В тумбочке лежало двести тысяч. А еще пропали мои золотые сережки, которые ты на восемнадцатилетие подарила. И Пашины часы.
Я так и села на пол в прихожей, прямо в куртке. Яблоки покатились из пакета по коридору.
— Мамочка, прости меня, — Алена опустилась рядом со мной, уткнулась в плечо и снова заплакала. — Ты была права. Ты всегда права. А я такая наивная!
— Ты не виновата, дочка, — сказала я, гладя ее по голове. — Ты просто хотела, чтобы у тебя был нормальный отец.
— Почему ты мне не рассказывала раньше, какой он на самом деле? — утирая слезы, спросила Алена.
— Я не хотела, чтобы ты его ненавидела, — сказала я. — Он все-таки твой отец. И потом, я тоже надеялась, что, может быть, для тебя он постарается измениться.
Мы сидели на полу в прихожей среди рассыпавшихся яблок и вилков капусты и плакали.
— Знаешь, мам, — сказала Алена, — я теперь понимаю, почему ты такая категоричная — потому что с ним по-другому было нельзя.
Я не стала говорить ей, что это не категоричность. Это просто усталость, доведенная до предела. Когда ты уже столько раз обжигалась, перестаешь чувствовать боль. И все в глубине души я надеюсь, что когда-нибудь он изменится, пусть я даже об этом не узнаю, но сама факт…
