Бублик был совсем крошечным. Его серая шёрстка, похожая на пух молодого одуванчика, смешно топорщилась на боках, а одно ухо, которое он отморозил в первые дни жизни, навсегда осталось чутко наклоненным вперед. На левом боку у него было забавное рыжее пятнышко, похожее на растаявшую карамель.
Утро началось как обычно. Он проснулся на старой телогрейке в углу дровяного сарая, сладко потянулся, выгибая спину, и первым делом ткнулся носом в миску. Пусто. Мама-кошка, большая и полосатая, уже ушла по своим важным кошачьим делам. Бублик немного подождал, но в животе настойчиво урчало. Тогда он вспомнил про старый трюк: за сараем, у забора, росла высокая трава, где иногда можно было поймать неуклюжую, сытую муху или найти забытое кем-то куриное крылышко.
Котёнок выскользнул в приоткрытую калитку, которую забыл закрыть хозяин дома. Мир за порогом сарая ударил по ушам. Пахло совершенно не так: вместо уютной пыли, сухого сена и молока — мокрым асфальтом, бензином и прелыми листьями. Вчера прошел дождь, и каждая лужа отражала серое небо.
Бублик сделал несколько шагов по высокой, мокрой траве. Его маленькие лапки тут же промокли и испачкались. Он хотел было вернуться, но в этот момент прямо над его головой с оглушительным ревом пронеслась огромная, блестящая машина. Воздушная волна подняла его серую шерстку дыбом и отбросила прямо в глубокую придорожную канаву, полную ледяной воды.
Бублик выскочил оттуда, дрожа всем телом. Он оглянулся. Сарая не было. Вместо него стояли одинаковые, пугающе высокие дома, которые, казалось, подпирали низкое небо. Котёнок побежал назад, но лапы понесли его совсем в другую сторону, прямо на широкий, гудящий проспект.
Он метался между ногами равнодушных прохожих. Кто-то наступил ему на хвост, кто-то чуть не сшиб тяжелым пакетом. Бублик зашипел от страха и юркнул под припаркованную у обочины машину. Там пахло горячим железом и резиной. Он сжался в комочек, пытаясь стать невидимым.
Солнце, на мгновение выглянувшее из-за туч, начало клониться к закату. Под машиной становилось всё холоднее. Бублик вспомнил теплую телогрейку, шершавый язык мамы-кошки, которой она умывала его уши, и тихое, убаюкивающее мурлыканье. От тоски и страха он запищал — тоненько, жалобно, на одной ноте.
— Смотри, серый! — раздался вдруг голос прямо над его головой. — Весь промок, как мышь.
В щель под бампером просунулась рука в вязаной перчатке. Бублик инстинктивно зашипел, но сил кусаться не было. Рука была осторожной. Она не пыталась схватить его за шкирку, а просто лежала на мокром асфальте, пахнущая чем-то вкусным — свежим хлебом и колбасой.
Рядом присела девочка в красной шапке.
— Замерз, бедный, — прошептала она. — Ну иди сюда, малыш. У меня дома есть плед. И молоко. Настоящее, теплое.
Она достала из кармана кусочек бутерброда и положила его чуть поодаль. Бублик, у которого со вчерашнего вечера крошки во рту не было, не выдержал. Чувство голода победило страх. Он медленно, недоверчиво переставляя лапки, выбрался из-под машины, схватил хлеб и тут же отскочил назад в тень.
Девочка тихо засмеялась.
— Ну вот и молодец. Иди сюда, я тебя не обижу.
Она сняла перчатку и протянула к нему раскрытую сухую ладонь. Бублик посмотрел на эту ладонь, потом на свои дрожащие, грязные лапки, на темнеющее небо, где уже зажигались первые холодные звезды, и сделал шаг. Он ткнулся холодным носом в теплые пальцы, вдыхая запах дома. Девочка аккуратно завернула его в мягкий шарф, спрятав под свою куртку, и мир для серого котёнка снова стал теплым, тихим и безопасным.
Теперь он сидел на коленях у своей новой хозяйки, в комнате, где пахло книгами и мандаринами, и впервые за весь день громко, благодарно замурлыкал. А на его рыжем пятнышке, похожем на карамель, медленно высыхали последние капли дождя.
Шарф, в который завернул Бублика, пах духами, табаком и чем-то неуловимо знакомым, похожим на запах старой деревянной мебели. Под курткой девочки было жарко, и котёнок, согревшись, провалился в глубокий, безмятежный сон. Ему снилась мама-кошка, но почему-то с лицом девочки в красной шапке, которая гладила его огромным, как лопата, языком.
Проснулся он от тихого щелчка. Запахло металлом и кожей. Бублик осторожно высунул мордочку из-под куртки. Они ехали в лифте. Желтые лампы на потолке мигали, а уши закладывало от гула. Котёнок в панике заскреб лапками по куртке, но девочка шикнула:
— Тише, серый, мы почти дома.
Двери разъехались, и Бублик шагнул в новый мир. Здесь не пахло бензином. Здесь пахло домом. Этот запах состоял из сотен мелочей: сухой пыли на старом паркете, заваренного чая, типографской краски от книг и едва уловимого аромата жареной картошки, доносившегося, видимо, от соседей. Пол был скользким и холодным. Бублик сделал несколько неуверенных шагов, и его когти звонко цокнули по паркету. Звук получился смешным и громким.
Девочка, которую, как он понял из обрывков разговора, звали Аня, опустила его на пушистый ковер.
— Добро пожаловать в мою берлогу, — сказала она, снимая мокрую куртку. — Сейчас будем тебя спасать.
«Спасать» оказалось странным процессом. Аня принесла таз с теплой водой. Бублик, никогда не видевший столько жидкости в одном месте, вцепился всеми четырьмя лапами в ее рукав, оставив в ткани глубокие затяжки.
— Ну не бойся, дикий ты мой, — засмеялась Аня, осторожно опуская его в таз. — Это всего лишь вода.
Вода была неприятной. Она смывала не только грязь с его серой шёрстки, но и привычные уличные запахи, делая Бублика беззащитным. Он фыркал, пускал пузыри и пытался поймать собственный хвост, который вдруг стал мокрым и тяжелым. Но когда Аня завернула его в огромное, колючее снаружи, но невероятно мягкое и теплое внутри полотенце, котёнок сдался. Из полотенца торчала только одна серая усатая морда с рыжим пятном и одно ухо, наклоненное вперед.
После купания Аня налила ему в блюдце молока. Это было не то жидкое, водянистое молоко, которое иногда перепадало ему из пакетов на помойке. Это было густое, жирное, сладковатое облако. Бублик лакал его так жадно, что белая капля повисла на его сером подбородке.
Насытившись, он начал исследовать территорию. Квартира была огромной по сравнению с дровяным сараем. Первым делом Бублик проверил пространство под диваном — там было пыльно, темно и пахло старыми тапочками. Идеально. Затем он совершил восхождение на книжный шкаф, используя вместо когтеточки корешки старых собраний сочинений. На вершине он гордо уселся, глядя на Аню сверху вниз.
— Ах ты мартышка, — вздохнула она, снимая его с опасной высоты. — Так и шею свернешь.
Она отнесла его в свою комнату. Там, у теплой батареи, стояла старая плетеная корзина, на дно которой Аня положила ту самую телогрейку, пропахшую домом.
— Это твоя спальня, — строго сказала она. — Когти точить — об ту коричневую доску. Цветы на подоконнике не жевать. По ночам не орать. Ясно?
Бублик в ответ громко чихнул — из его маленького носа вылетело облачко мыльных пузырей. Аня снова засмеялась и почесала его за тем самым отмороженным ухом.
Вечером, когда за окном окончательно стемнело и по стеклу забарабанил настоящий осенний дождь, Аня села работать за компьютер. Бублик, уже освоившийся и чувствующий себя полноправным хозяином, запрыгнул ей на колени. Он немного поурчал, выбирая позу, затем свернулся плотным клубком прямо на клавишах, уложив рыжую «карамель» на кнопку «Enter».
Аня попыталась его сдвинуть, но Бублик лишь тяжело вздохнул во сне и засопел еще громче. Его маленькое серое тельце вибрировало от мурлыканья, как работающий моторчик.
В этот момент замок входной двери щелкнул, и в прихожей послышались тяжелые шаги. Бублик мгновенно проснулся. Шерсть на его загривке встала дыбом, он выгнул спину дугой и издал тихое, предостерегающее шипение. Из темноты коридора появился огромный человек с густой бородой. Он пах улицей, мокрой кожей и табаком — совсем как те страшные прохожие, от которых Бублик убегал сегодня днем.
— О, — пробасил бородач, увидев котенка. — А это что за мокрый крысенок? Ань, мы же договаривались без зоопарка.
Бублик замер, готовый в любой момент юркнуть под кровать. Он не знал, что это папа Ани, и не знал, что люди бывают добрыми. Он видел только огромного чужака, нарушившего границы его нового, теплого мира. Аня, заметив страх котенка, тут же накрыла Бублика ладонью, защищая его от громкого голоса.
— Пап, не кричи, он только после душа. И он не крысенок, он Бублик. Смотри, какой он маленький.
Бублик выглянул из-под Аниной руки, настороженно следя за бородачом. Тот хмыкнул, но голос его стал тише:
— Бублик, значит. Ну-ну. Ладно, живи. Только если он мне в ботинок написает — пойдет обратно под дождь.
Грозный человек скрылся на кухне, и вскоре запахло не только табаком, но и мясным супом. Бублик принюхался. Страх медленно отступал. Он снова свернулся на коленях у Ани, но на всякий случай положил лапу на кнопку «Escape». На всякий случай. Ведь настоящий дом — это место, где нужно быть готовым ко всему, даже если у тебя есть теплая телогрейка и блюдце жирного молока. А Бублик собирался жить в этом доме очень долго.
Белый ящик, который папа называл «холодильник», стал для Бублика идеей фикс. Он гудел низко и сыто, а из его резинового брюха иногда вырывалось тихое, таинственное шипение. Котёнок дежурил у его подножия часами, но дверца открывалась слишком быстро и слишком высоко.
На третий день своего правления Бублик разработал стратегический план. Он выждал, пока Аня, напевая, наливала себе чай, а папа громко разговаривал по телефону в коридоре. Момент был идеальный.
Аня открыла нижнюю дверцу холодильника — ту, где лежали овощи. Бублик, не дыша, проскользнул внутрь, прямо за пакет с крупной оранжевой тыквой. Он затаился между ней и сеткой с картошкой, превратившись в серый, пушистый овощ.
— Странно, — пробормотала Аня, доставая масло. — Откуда в нашем ящике для овощей взялась серая пыль?
Она захлопнула дверцу.
Темнота. Тишина. И восхитительный, леденящий кровь холод. Бублик принюхался. Пахло землей, свежестью и… колбасой. Где-то наверху, за стеклянными полками, лежало оно — сокровище. Котёнок выпустил когти и начал восхождение. Пакет с картошкой с шуршанием обрушился вниз, пара клубней выкатилась на линолеум. Бублик, балансируя на пакете с морковью, подтянулся и оказался на стеклянной полке.
Здесь царил настоящий пир. В пластиковом контейнере спал кусок сыра, укутанный в целлофан, как в саван. Стояла открытая банка сметаны, белизна которой ослепляла. Но главной целью была она — палка сервелата. Она висела в сетке, недоступная, источая пряный, копченый аромат, от которого у Бублика закружилась голова.
Он прыгнул на сыр. Пакет предательски хрустнул, но выдержал. С полки напротив, от сквозняка, медленно спланировал вниз чей-то забытый носок. Бублик принял его за крысу, зашипел и выгнул спину, забыв, что находится в десяти сантиметрах от земли.
В этот момент дверца снова открылась. Внутрь хлынул свет.
— Это что за… — начала Аня и осеклась.
Картина была достойна кисти баталиста. На полу валялась картошка, сетка с морковью была разорвана, а посреди полки сидел абсолютно счастливый, но покрытый сырной крошкой и картофельной землей Бублик. Передними лапами он крепко прижимал к груди надкусанный, истекающий сметаной огурец.
— Ты… ты ел огурец? — выдохнула Аня.
Бублик понял, что маскировка провалена. Он зажал огурец в зубах, как заправский матрос — абордажную саблю, и совершил отчаянный прыжок наружу, прямо через голову отшатнувшейся хозяйки. Приземлившись на стол, он метнулся под диван, волоча за собой трофей.
Аня опустилась на пол и начала собирать овощи, давясь от смеха.
— Пап! — крикнула она. — Наш Бублик совершил налет на холодильник! Он взял в заложники сметану и съел огурец!
Из коридора донеслось недовольное бормотание, и вскоре в дверном проеме показались огромные ботинки. Бублик плотнее вжался в пыльный угол под диваном, готовясь к обороне.
— Вылезай, диверсант, — спокойно сказал папа. Он не кричал. Он сел на корточки и заглянул в темноту. — Сметану на воротник пустишь, потом Аню не отмоешь.
Бублик высунул только кончик носа. Папа протянул руку, но не для того, чтобы схватить. На его ладони лежал кусочек той самой копченой колбасы.
Котёнок колебался. Инстинкт кричал, что это ловушка. Но запах был сильнее. Он выполз, сел, не выпуская из зубов помятый огурец, и аккуратно взял колбасу.
— Вот и договорились, — хмыкнул бородач. — Огурец оставь, это на салат. А колбаса — за молчание о сметане.
Вечером, когда Аня ушла в душ, Бублик решил закрепить успех. Он запрыгнул папе на колени. Тот сидел в кресле и смотрел в светящийся прямоугольник, из которого доносились звуки выстрелов. Бублик потоптался, нашел самое теплое место — прямо над папиным сердцем — и улегся. Он положил голову на бороду хозяина и включил свой внутренний моторчик на полную мощность.
Папа замер. Его огромная рука, только что сжимавшая мышку, зависла в воздухе. Он осторожно, словно боясь разбить хрустальную вазу, положил ладонь на спину котенка.
— Тяжелый какой, — пробормотал он, обращаясь скорее к экрану, чем к Бублику. — Аж два кило наглости.
Но руку не убрал.
Бублик лежал, слушая, как ровно и глубоко бьется сердце под ним, и думал, что сарай остался в какой-то другой, серой и холодной жизни. Здесь, в квартире, тоже бывало страшно — особенно когда гудел пылесос или открывался белый ящик. Но здесь за каждый страх обязательно полагалась награда: теплое молоко, кусок колбасы или вот эта тяжелая, пахнущая табаком рука, которая сейчас медленно и неуклюже чесала его за тем самым отмороженным ухом.
Перед самым сном, когда в квартире выключили свет, Бублик совершил последний обход. Он проверил тапочки Ани (чисто), горшок с фикусом (не погрызен) и, наконец, заглянул в свою корзину. Телогрейка пахла домом, а новая лежанка, которую купила Аня, пахла зоомагазином.
Бублик долго крутился, пытаясь совместить несовместимое. В итоге он утащил зубами свою старую, пропахшую сараем мышку, положил ее в центр новой мягкой лежанки, свернулся вокруг нее калачиком и уснул. Он больше не был просто серым котёнком, который потерялся. Теперь у него было имя, миска, два человека и, самое главное, — своя собственная территория, которую нужно было защищать. И завтра он обязательно начнет с проверки того, что именно лежит на верхней, самой запретной полке холодильника.
