— Зачем ты опять это купила?! — возмутилась бабушка мужа.
Я удивленно обернулась от раковины, где мыла зелень для салата. Пелагея Ильинична стояла возле открытого холодильника и гневно указывала пальцем на форель.
— Пелагея Ильинична, это всего-навсего форель, — терпеливо сказала я. — Кеша ее очень любит.
— Кеша любит! — проворчала она.
Ее спина выражала праведное возмущение.
— Кеша любит, — продолжила она, — а ты знаешь, сколько эта форель стоит? Да в своем ли ты уме, девочка?
Девочке было тридцать четыре годика, если что. Девочка защитила кандидатскую по романо-германской филологии, девочка уже восемь лет была замужем за ее внуком.
Но Пелагее Ильиничне было все равно. Раз в месяц, а то и чаще, она приходила к нам и инспектировала нашу квартиру.
Кеша, мягкий, как свежий хлеб, и такой же беззащитный перед ее напором, обычно говорил:
— Лен, ну ты пойми, у нее жизнь была… — и разводил при этом руками.
Жизнь у Пелагеи Ильиничны и правда была непростая. Она пережила и голод, и нестабильность, и уход из жизни троих детей, которых она похоронила одного за другим. Я правда все-все понимала.
Да что там, я даже пыталась любить ее… Но любить Пелагею Ильиничну было сложно.
— Пелагея Ильинична, форель я купила на свои деньги, — я старалась говорить ровно, — и это, как-никак, наш холодильник.
Она обернулась, и в глазах ее, маленьких, цвета крепкого чая с молоком, мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Ваш холодильник?! Вон ты как заговорила?! А дальше что скажешь? Что квартира эта тоже ваша, и мне в ней дышать нельзя? Да?!
***
Форель быстро перекочевала из холодильника в ее пакет. За ней последовал греческий йогурт, который я ела по совету гастроэнтеролога. За ним — сыр бри и многое, многое другое. Вместо этого всего в холодильник были водружены банки со всякими соленьями-вареньями, которые Кеша просто обожал.
— Это мне нельзя есть, — беспомощно сказала я, — у меня язва, мне нельзя такое…
— Ерунда какая! — тоном, не терпящим возражений, сказала Пелагея Ильинична. — Язва, скажешь тоже! Мы в голодные годы лопухи да лебеду ели и ничего, выжили. А ты — язва… Вот от этой-то магазинной химии, кстати говоря, у тебя и язва! А это…
Она показала на банки.
— Свое, с собственного огорода. Вот смотри, тут огурчики, Кешеньке нравятся. Вот помидорки…
Банки стояли в холодильнике, как захватчики. Шесть литровых банок. Соленая делегация.
***
Кеша пришел вечером, увидел огурцы и облизнулся:
— О, бабуля была?
— Как видишь, — отозвалась я.
— О, огурчики мои любимые… Вкуснющие!
И он так захрустел этими огурцами, что я не выдержала и ушла в спальню.
Это было в конце февраля. А потом начался Великий пост, и Пелагея Ильинична стала приезжать к нам дважды в неделю. Она проверяла, не едим ли мы «запретного», открывала крышки кастрюль на плите, допрашивала меня, как следователь:
— Это что варится? Не мясо ли? А ну, дай понюхаю!
— Это фасоль, Пелагея Ильинична.
— Фасоль? А чего она такая жирная?! Вон круги жирные плавают!
Мы вообще не были религиозными, однако куличи традиционно святили, яйца красили, ну и разговлялись, конечно, на Пасху от души. Но спорить с Пелагеей Ильиничной было бессмысленно. Это была стихия, которую следовало просто переждать.
***
И вот, за неделю до Пасхи, я пришла домой раньше обычного. Голова болела страшно, таблетки не помогали, и я мечтала поскорее добраться до дома и упасть в кровать.
Но не тут-то было! Как только я налила себе чаю и, отрезав кусочек шоколадного тортика, уселась было в гостиной смотреть любимый сериал, как заявилась Кешина бабушка.
— Что это ты ешь? — строго спросила она. — Торт? В пост?!
— А… Э… Он постный, — ответила я первое, что пришло мне в голову.
— Ага, ну да, как же. Вон крем аж сползает! И как тебе не стыдно только?!
И не успела я ответить, как она забрала мою тарелку с тортом и потащила на кухню. Я пошла следом и увидела, как она ныряет в холодильник.
Пожалуй, впервые за все время я почувствовала, что злюсь. И в самом деле! Это же была наша с Кешей квартира, наше личное пространство. Так почему же эта женщина считала себя вправе вламываться к нам и диктовать свои правила?!
Тем не менее я, уважая почтенный возраст Пелагеи Ильиничны (ей недавно стукнуло восемьдесят четыре года), терпеливо сказала:
— Э… Пелагея Ильинична… Что вы делаете?
Она моментально вынырнула из холодильника и ткнула мне под нос полпалки любимой Кешиной колбасы.
— Колбаса! — с ужасом закричала она. — Как можно? Пост же идет! А это…
Она снова погрузилась в наш холодильник и выудила из него какие-то Кешины копченые мясные деликатесы.
— Это же ужас! — завопила она. — Это же грех! Смертный грех!
Не слушая моих возражений, она опустошила наш холодильник… Да что там, она просто вытрясла из него все, кроме овощей и фруктов. Ловко погрузив добычу в свою большую сумку, бабушка твердым шагом пошла к входной двери.
— Я все это выкину! — сказала она перед уходом.
Возражения, как говорится, не принимались.
***
Когда Кеша вернулся, я рассказала ему об очередном ее вторжении. Он пожал плечами, сказал свою дежурную фразу про «жизнь бабушки» и принялся за ужин. А я вдруг отчетливо поняла, что в этом деле нам надо бы поставить точку.
На следующий день я собралась и поехала к Кешиной бабушке. У нас был ключ от ее квартиры (она сама дала нам дубликат, как говорится, на случай чего), и я решила нагрянуть внезапно, с такой же «ревизией». По дороге я купила ей продуктов, постных, разумеется.
Когда я вошла в квартиру, Пелагея Ильинична спала на своем диванчике. Я тихонько прошла на кухню, открыла холодильник, чтобы положить туда продукты… и обомлела. На полках лежало то, что она вчера конфисковала у нас и грозилась выкинуть.
Полпалки колбасы превратилась в четверть, мясные деликатесы тоже были съедены почти все. Торт пока был цел.
— Вот оно как… — подумала я. — А как же пост? А грех? А…
И тут на кухню вошла Пелагея Ильинична.
— Лена? — удивилась она. — А ты чего тут делаешь?
— Да вот, продукты вам привезла, — сказала я, — постные. Но, как я погляжу, в этом нужды не было?
Она бросила взгляд на колбасу и вдруг как-то сникла.
— Пелагея Ильинична, дорогая, ну… зачем? — спросила я. — Ведь если вам не хватает продуктов, вы могли бы просто нам сказать!
— Да хватает мне, — махнула она рукой. — Кешечка помогает, да и ты тоже, спасибо тебе… Просто…
Она вздохнула и ненадолго замолчала.
— Просто страшно. Страшно мне, Леночка. А вдруг опять голод? А вдруг денег не будет? Вдруг пенсию платить перестанут? Времена-то сейчас какие…
Я молча обняла ее.
***
На Пасху Пелагея Ильинична привезла нам с Кешей собственноручно испеченные куличи.
— Это вам, — сказала она зачем-то.
Я взяла один кулич и аккуратно разрезала его. Он был теплый еще, пах ванилью, и вкус у него был изумительный.
— С праздником, Пелагея Ильинична, — ответила я.
После этой Пасхи Кешина бабушка больше нас не инспектировала, да и поститься не заставляла.
