Каждое воскресенье Алла стелила бабушкину скатерть с васильками и ставила восемь тарелок. За одиннадцать лет она услышала за этим столом пять фраз. После пятой скатерть осталась лежать в шкафу.
Скатерть с васильками я гладила по субботам. Не потому что так положено, а потому что в воскресенье к нам приходили обедать.
Гладить её надо было с изнанки, через влажную марлю, иначе синие нитки на лепестках теряли блеск. Так учила бабушка, которая вышивала эти васильки ещё в девяностых, сидя у окна в своей хрущёвке в Кинешме. Я помню, как она перекусывала нитку зубами и говорила, что скатерть стелют не для еды, а для людей. Для своих.
Одиннадцать лет я стелила её для своих.
Каждое воскресенье в два часа дня в нашей двушке на третьем этаже собирались восемь человек. Свекровь, Зинаида Петровна, приходила первой и с порога шла на кухню проверять кастрюли. Свёкор, Фёдор Ильич, садился в кресло у телевизора и включал новости погромче. Золовка Регина появлялась с мужем и двумя мальчишками, всегда с опозданием на сорок минут и всегда с одним и тем же тортом из магазина у их дома.
А я с девяти утра стояла у плиты.
— Алла, а где укроп? — кричала свекровь, открывая холодильник так широко, что он начинал пищать. — Опять не купила?
— В нижнем ящике, Зинаида Петровна. В пакете.
— Вялый какой-то. Ну ладно, сойдёт.
Она была невысокая, метр пятьдесят восемь, с седыми волосами, уложенными в тугие кольца бигуди накануне. На левой руке носила два кольца сразу: обручальное и материнское, с маленьким красным камнем. Когда она что-то пробовала с ложки, всегда прищуривала левый глаз. Будто прицеливалась.
Муж мой, Глеб, в эти утра уходил в гараж. Говорил, что надо посмотреть аккумулятор. Аккумулятор у нас смотрели каждое воскресенье одиннадцать лет подряд, и за всё это время он так и не сломался.
— Мам, тебе помочь? — Соня стояла в дверях кухни в пижаме, с телефоном в руке. Ей было четырнадцать, и она уже выросла выше меня на два сантиметра.
— Нарежь хлеб. Только тонко.
— Бабушка опять скажет, что толсто.
— Значит, режь тоньше, чем тонко.
Соня фыркнула и взяла нож. Я смотрела, как она режет, и думала, что дочь моя привыкла к этим воскресеньям так же, как к школе. Не любила, но ходила.
К двум часам стол был готов. Я раскладывала салфетки треугольником, как бабушка, и ставила тарелки из белого сервиза с золотой каймой, который нам подарили на свадьбу. Восемь тарелок, восемь вилок, восемь рюмок, хотя пили только свёкор и муж Регины.
Я любила этот момент. Пять минут тишины перед звонком в дверь. Стол накрыт, пахнет запечённой курицей с чесноком и свежим огурцом, на подоконнике в банке стоят ромашки, которые Соня принесла с пустыря за школой. И мне кажется, что всё это правильно. Что я делаю что-то хорошее.
Потом звонил домофон.
Первую фразу я услышала в тот день, когда Регина рассказывала про свою новую работу.
Она устроилась администратором в салон красоты на Октябрьской и говорила об этом с таким лицом, будто получила министерский портфель. Регине было тридцать девять, у неё были длинные ногти цвета спелой вишни и привычка заканчивать каждую фразу коротким смешком, даже если ничего смешного не было.
— Там такие клиентки, вы не представляете, — говорила она, подцепляя ногтем кусок курицы. — Одна вчера пришла, у неё муж депутат. Ха. Сидела три часа, рассказывала про Мальдивы.
— А ты что? — спросила свекровь.
— А я слушала. Мне за это платят. Ха.
Я подкладывала мальчишкам картошку. Младший, Тимка, ковырял её вилкой и выбирал только поджаристые кусочки. Старший уже сидел в телефоне под столом.
— Алла, а у тебя как на работе? — вдруг спросил муж Регины, Виталик. Он был единственным, кто иногда меня о чём-то спрашивал.
Я открыла рот. Я хотела рассказать, что меня назначили старшим бухгалтером, что теперь у меня в подчинении три человека и что вчера я нашла ошибку в отчёте, из-за которой фирма могла получить штраф. Я даже успела подумать, с чего начать.
И тут Зинаида Петровна махнула рукой. Тем самым жестом, которым отгоняют муху от варенья.
— Ой, да что там у неё на работе. Цифирки. Алла у нас для кухни, не для разговоров.
Все засмеялись. Регина со своим коротким «ха». Свёкор глухо, в усы. Виталик неловко, глядя в тарелку. И Глеб.
Глеб тоже засмеялся.
Я закрыла рот. Положила Тимке ещё картошки, хотя он не просил. Потом встала, пошла на кухню за компотом и долго стояла у раковины, держа графин под струёй воды, хотя он был уже полный. Вода переливалась через край, текла по моим пальцам, холодная, и я смотрела, как она уходит в слив.
Для кухни.
Я вернулась с компотом и улыбнулась. Никто не заметил, что я не доела.
Вечером, когда все ушли, я мыла посуду. Глеб вытирал. Он всегда вытирал по воскресеньям, это была его часть, и он выполнял её добросовестно, как работу.
— Ты чего такая? — спросил он.
— Какая?
— Ну. Молчишь.
— Устала.
— А. Ну отдохни.
Он поставил тарелку в шкаф и вышел. Я слышала, как в комнате включился телевизор.
А я стояла и думала: он правда не понял? Или понял и решил, что проще не понимать?
Домыла посуду, вытерла последние тарелки сама. Скатерть сняла, свернула и положила в корзину для стирки. На ней у места свекрови осталось бледное пятно от свекольного салата. Я потом застирывала его хозяйственным мылом полчаса.
Мне было тридцать, когда я вышла за Глеба.
Мы познакомились на дне рождения общей подруги, он подвёз меня домой на своей старой серебристой «девятке» и всю дорогу рассказывал, как перебирал в ней двигатель. Я ничего не понимала в двигателях, но мне нравилось, как он говорит. Спокойно. Уверенно. Будто всё в мире можно разобрать и собрать заново, если знать, где какой винт.
У Глеба был рост метр восемьдесят шесть и шрам над правой бровью, полученный в детстве на гаражах. Когда он нервничал, он трогал этот шрам большим пальцем. Я заметила это на нашем третьем свидании и почему-то растрогалась.
Первое воскресенье у его родителей я помню до мелочей. Я принесла пирог с вишней, который пекла до трёх ночи. Зинаида Петровна взяла его, посмотрела на дно и сказала:
— Подгорел немного. Ничего, мы с краю отрежем.
Я тогда подумала: проверяет. Все свекрови проверяют. Надо просто показать, что я хорошая.
И я показывала. Одиннадцать лет. Когда после свадьбы оказа… когда после свадьбы оказалось, что у родителей Глеба тесная кухня и собираться им негде, я сама предложила: давайте у нас. Мне казалось, это естественно. Мама моя умерла рано, своей родни у меня почти не было, и мне хотелось большой семьи. Шумного стола. Чтобы кто-то говорил «передай соль» и «а помнишь».
Я получила большой стол.
Но никто не говорил «а помнишь» про меня.
Вторая фраза была сказана в ноябре, когда я заболела.
Температура держалась третий день, тридцать восемь и четыре, и я лежала под двумя одеялами, слушая, как в соседней комнате Соня делает уроки и включает музыку в наушниках так громко, что её слышно сквозь стену. Голова гудела. Во рту стоял привкус жаропонижающего, горький и меловой.
В субботу вечером позвонила Регина.
— Алл, привет. Слушай, мы завтра к вам. Мама просила, чтобы ты холодец сделала. Помнишь, как на Новый год?
— Регин, я болею. Температура.
— Ой. Ну ты же всё равно дома сидишь. Ха. Холодец же сам варится, ты ж его просто ставишь, и всё.
Я держала телефон у уха и смотрела на потолок. На потолке была трещина, которую Глеб обещал заделать с весны. Она тянулась от люстры к углу и была похожа на реку на карте.
— Я не дома сижу. Я на удалёнке работаю.
— Ну да, да. Я и говорю. Дома. Ладно, мне бежать надо, у Тимки секция. Целую!
Она повесила трубку.
Я лежала и думала, что холодец варится восемь часов. Что для него надо идти на рынок за рульками, потому что в магазине нормальных нет. Что его надо разбирать руками, горячим, отделяя мясо от костей и хрящей, и пальцы потом пахнут чесноком двое суток.
Ничего не варится сам.
Глеб пришёл из гаража в девять. Я слышала, как он разувается в прихожей, ставит ботинки ровно, носками к стене. Он всегда ставил их так. Аккуратист.
— Регина звонила, — сказала я, когда он заглянул в спальню.
— Знаю, мама говорила. Ты как?
— Плохо.
— Может, закажем что-нибудь завтра? Пиццу там.
Я посмотрела на него. Он стоял в дверях, трогал шрам над бровью и не заходил.
— Глеб. Может, не надо завтра? Может, отменим?
— Ну как отменим. Мама уже всё распланировала. Обидится.
— А я?
Он помолчал.
— Ты не обидишься. Ты же понимаешь.
И ушёл.
Ты же понимаешь. Я повторяла это про себя, пока не заснула. Я понимала. Я одиннадцать лет понимала. Понимала, что маме тяжело, что у Регины дети, что у свёкра давление, что у Глеба на работе завал. Я была такой понятливой, что, кажется, перестала понимать саму себя.
Утром температура упала до тридцати семи и пяти. Я встала в шесть, оделась, взяла сумку и поехала на рынок за рульками.
Зачем? Я сама не знаю. Может, хотелось доказать, что я сильнее температуры. Может, боялась, что если не сделаю, то потом будет хуже. Свекровь умела быть недовольной так, что недовольство висело в квартире неделю, как запах подгоревшего молока.
Холодец не успел застыть к двум часам. Я поставила его на стол жидким, в глубоких мисках, и сказала, что это суп.
Зинаида Петровна попробовала, прищурив левый глаз.
— Какой-то он у тебя в этот раз. Недоваренный.
Я кивнула и ушла на балкон. Стояла там в домашнем халате, держась за холодные перила, и дышала. Внизу дворник сгребал листья в кучу, и пахло мокрой землёй и чьим-то дымом от сигареты. Я считала окна в доме напротив. Сорок шесть. Сорок семь.
Соня вышла ко мне через пять минут.
— Мам, ты чего тут?
— Подышать.
— Ты в халате. Холодно же.
Она накинула мне на плечи свою куртку. Куртка пахла её духами, сладкими, с ванилью, которые она купила на первые заработанные деньги летом, раздавая листовки у метро.
— Иди к столу, Сонь.
— Не хочу. Там бабушка опять про мою юбку.
— Что про юбку?
— Что короткая. Что я на неё похожа.
— На кого?
Соня отвернулась.
— На тебя, — сказала она тихо. — Бабушка сказала, что я в тебя пошла. И что это плохо.
Я сжала перила так, что ногти побелели.
После того ноября я начала замечать.
Не то чтобы раньше не видела. Видела. Но раньше всё это было как фон, как шум холодильника, к которому привыкаешь и перестаёшь слышать. А теперь каждый звук был отдельным.
Я заметила, что Зинаида Петровна никогда не говорит мне «спасибо». Говорит «ну ладно» или «сойдёт», но не «спасибо». Я заметила, что Регина всегда садится на моё место, у окна, а мне остаётся табуретка у двери, откуда удобно бегать на кухню. Заметила, что свёкор, когда я ставлю перед ним тарелку, смотрит не на меня, а сквозь меня, в телевизор.
И я заметила, что Глеб за столом становится другим.
Дома, со мной и Соней, он был нормальный. Шутил, спрашивал про её олимпиаду по химии, мог вечером сесть рядом со мной на диван и положить мою ногу себе на колени. А по воскресеньям он будто уменьшался. Говорил мало, кивал матери, смеялся, когда смеялись все. Становился Глебушкой.
Однажды в декабре я спросила его об этом.
Мы ехали из гипермаркета, багажник был забит пакетами для очередного воскресенья. Я держала на коленях коробку с яйцами, потому что в багажник их класть было нельзя, они побились бы.
— Глеб, а почему ты молчишь, когда мама так говорит?
— Как так?
— Ну. Про меня. Про кухню. Про холодец.
Он включил поворотник. Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк.
— Аль, ну она пожилой человек. Ей семьдесят почти. Что я ей скажу?
— Что мне неприятно.
— Она не со зла.
— А с чего?
— Ну характер такой. Она и со мной так. И с отцом. Ты просто не обращай внимания.
— Я одиннадцать лет не обращаю.
Он посмотрел на меня. Быстро, коротко, и снова на дорогу.
— Вот и молодец, — сказал он. И добавил, уже мягче: — Ты у меня самая терпеливая.
Он, наверное, думал, что сделал комплимент.
Коробка с яйцами у меня на коленях была тёплой от печки в машине. Я держала её двумя руками, как держат что-то хрупкое, что вот-вот разобьётся, и молчала до самого дома.
Третья фраза прозвучала на Новый год.
В этот раз собрались не в воскресенье, а тридцать первого, и не к двум, а к девяти вечера. Я готовила два дня. Оливье, селёдку под шубой, холодец, на этот раз застывший, утку с яблоками, три вида нарезки и торт «Наполеон», который Соня помогала мне собирать в половине первого ночи, хихикая, что коржи похожи на старые книжки.
Скатерть с васильками я выгладила особенно тщательно. Салфетки сложила треугольником. Поставила в центр стола еловую ветку в вазе и две красные свечи.
Когда всё было готово, я впервые за день села. На табуретку у двери. Посмотрела на стол и подумала, что бабушка бы гордилась.
Регина пришла с новой стрижкой и новыми ногтями, теперь серебристыми. Зинаида Петровна принесла свой фирменный салат с крабовыми палочками в огромной пластиковой миске и поставила его в центр, сдвинув мою еловую ветку на край. Свечу при этом задели, она накренилась, и капля воска упала прямо на синий василёк.
Я видела, как капля застывает. Белая на синем.
— Ой, — сказала свекровь. — Ничего, отстирается.
Воск не отстирывается. Его надо снимать утюгом через бумагу, и всё равно остаётся жирное пятно. Но я промолчала.
За столом всё шло как обычно. Свёкор говорил тост про здоровье, Регина рассказывала про салон, мальчишки ели только утку и мандарины. Глеб сидел рядом с матерью и подливал ей морс.
А потом Зинаида Петровна попробовала мой оливье.
Пожевала. Прищурила левый глаз. Отложила вилку.
— Салат опять как в столовой, — сказала она громко, на весь стол. — Колбасу кто ж так режет, кубиками с палец. Глебушка, я тебе в баночку положу нормального, с собой возьмёшь. Ты ж у меня с детства такой не ешь.
Глеб ел мой оливье одиннадцать лет. Каждый Новый год он брал добавку. Дважды.
Я посмотрела на него. Он смотрел в тарелку.
— Мам, да нормальный салат, — сказал он. Тихо, неуверенно, как говорят «да ладно тебе», когда ничего не собираются менять.
— Нормальный, — фыркнула свекровь. — Ты просто нормального не пробовал, сынок. Жена-то не научилась за столько лет.
Регина засмеялась своим «ха». Свёкор кашлянул. Виталик налил себе водки, хотя рюмка была ещё не пустая.
А Соня положила вилку.
— Бабушка, это вкусный салат, — сказала она. Громко, отчётливо, глядя прямо на неё. — Мама его два дня делала.
За столом стало тихо. Даже телевизор, кажется, замолчал, хотя по нему как раз шёл какой-то концерт.
Зинаида Петровна медленно перевела взгляд на внучку.
— А тебя, девочка, никто не спрашивал. Вот она, мамино воспитание. Старшим перечить.
Соня покраснела до ушей. Я видела, как у неё дрожит подбородок, как она сжимает под столом край скатерти. Моей скатерти. Бабушкиной.
И я поняла, что если сейчас ничего не скажу, то через двадцать лет моя дочь будет стоять у чужой плиты и варить холодец с температурой.
— Зинаида Петровна, — сказала я. — Соня права. Салат вкусный.
Свекровь подняла брови.
— Ну конечно. Ты же сама его делала, как ты ещё скажешь.
— Давайте не будем, — вмешался Глеб. — Новый год же. Мам, ну правда.
— Я ничего и не говорю, — свекровь подняла ладони вверх. — Я просто сказала, что колбаса крупная. Уже и сказать ничего нельзя. Совсем обидчивые стали.
И она отвернулась к телевизору, где пели про пять минут.
После полуночи, когда все чокнулись и куранты отбили своё, я пошла на кухню за чаем. Соня пришла за мной. Мы стояли вдвоём у окна, за которым трещали фейерверки, и пахло порохом через форточку, и мандаринами, и где-то в глубине квартиры мой оливье в бабушкиной хрустальной салатнице стоял почти нетронутый.
— Мам, — сказала Соня. — А зачем мы это всё делаем?
Я не ответила.
А что я могла ответить? Что так принято? Что это семья? Что если я перестану, то случится что-то страшное?
Я не знала, что именно случится. Я просто одиннадцать лет боялась это узнать.
В баночку свекровь действительно положила. Свой салат с крабовыми палочками, в литровую банку из-под огурцов. Глеб взял её. Поставил в холодильник на верхнюю полку. А через три дня я выбросила её содержимое в мусор, потому что никто так её и не открыл.
Банку я помыла. И долго держала в руках, мокрую, скрипучую, прежде чем поставить на антресоль.
Воск с василька я снимала утюгом второго января. Через газету. Пятно осталось.
В феврале у меня был день рождения. Сорок один.
Я не хотела никого звать, но Глеб сказал, что мама уже спрашивала, к какому часу приходить. И я опять накрыла. Не на восемь, правда, а на семь: Виталик был в командировке.
На этот раз я купила торт в кондитерской. Впервые. Не стала печь. Купила красивый, с ягодами, дорогой, и поставила на стол прямо в коробке, сняв только крышку.
Зинаида Петровна посмотрела на него, потом на меня.
— Покупной, — сказала она. Не вопросом.
— Покупной.
— Ну да. Чего уж там стараться, для своих-то.
Я улыбнулась. Мне вдруг стало смешно, по-настоящему, где-то в животе. Я столько лет старалась для своих, и ни разу это не было замечено. А покупной торт заметили сразу.
Подарили мне в тот день набор кастрюль. Регина вручила его с торжественным лицом и сказала:
— Это чтоб тебе было в чём борщи варить. Ха. Мама выбирала.
Кастрюли были хорошие, со стеклянными крышками, тяжёлые. Я поблагодарила и поставила коробку в угол.
Потом, ночью, я сидела на кухне и смотрела на эту коробку. На картинке была изображена женщина в фартуке, улыбающаяся над кипящим супом. Женщина держала половник так, будто это скипетр.
Глеб подарил мне сертификат в спа-салон. Утром, отдельно, пока все спали. Я обрадовалась, правда. Положила его в кошелёк.
Так и не сходила. Всё некогда было.
Он ещё лежит там, сертификат. Срок у него вышел в мае.
Четвёртую фразу сказал свёкор. И это было неожиданнее всего.
Фёдор Ильич почти никогда со мной не разговаривал. Ему был семьдесят один год, он был высокий, сутулый, с огромными ладонями бывшего токаря и привычкой постукивать пальцами по колену в такт мелодии, которую слышал только он. Он приходил, садился в кресло, ел, смотрел новости, уходил. Я считала его просто тенью свекрови. Мебелью.
В марте я сделала то, чего не делала никогда. Посадила Соню на своё место у окна.
Не просто так. У Сони в понедельник была олимпиада по химии, областной этап, и она волновалась так, что не спала две ночи. Я хотела, чтобы она сидела у окна, там светло и можно смотреть на тополя во дворе, а не на тарелки. Хотела, чтобы ей было спокойно.
Регина пришла, увидела Соню на своём обычном месте и остановилась в дверях.
— О. А я где?
— Регин, сядь сегодня у двери, ладно? Соне надо отдохнуть, у неё завтра олимпиада.
Регина посмотрела на мать. Мать посмотрела на Соню.
И тут заговорил свёкор. Из своего кресла, не вставая, не отрывая глаз от телевизора.
— Девке четырнадцать, а она садится раньше старших. Ты сядь уже, Алла, не мельтеши. Или не садись. Тут для тебя места нет, ты на кухне поешь.
Сказал он это ровно, без злости. Как сообщают погоду. И снова стал постукивать пальцами по колену.
Соня встала. Молча, быстро. Взяла свою тарелку и ушла в комнату. Я слышала, как щёлкнул замок на её двери.
Регина села у окна.
А я осталась стоять посреди комнаты с блюдом голубцов в руках. Голубцы были горячие, блюдо обжигало пальцы сквозь полотенце, но я не ставила его. Стояла. Восемь человек… нет, шесть теперь, смотрели на меня. Или не смотрели. Я уже не понимала.
Не мельтеши. Тут для тебя места нет.
Я поставила блюдо на стол. Ровно на середину, на вышитый василёк с пятном от воска. Развернулась и ушла на кухню.
Глеб пришёл за мной через минуту.
— Аль. Ну ты чего?
Я стояла у раковины. Включила воду. Взяла стакан и подставила под струю, хотя пить не хотела. Стакан мелко дребезжал о кран, и я не могла понять, почему, пока не увидела, что дрожат мои руки.
— Ты слышал? — спросила я.
— Слышал. Отец, он… Ну, он старый. Он не подумал.
— Глеб. Он сказал, что в моём доме мне нет места за моим столом.
— Он не это имел в виду.
— А что?
Глеб тронул шрам над бровью.
— Ну, чтобы ты не суетилась. Он же говорит: сядь.
— Он сказал: или не садись.
— Аль. Ну давай не сегодня. Пожалуйста. Мама и так нервная.
Вода подступала к краю стакана. Я смотрела, как она дрожит у самой кромки, вот-вот перельётся, и держала. Держала. Держала.
Потом вылила всё в раковину.
— Хорошо, — сказала я. — Не сегодня.
Он выдохнул. Поцеловал меня в висок, быстро, мимо. И ушёл к ним.
Я не вернулась за стол. Сидела у Сони в комнате, на краю её кровати, и мы вместе листали задачи по органике. Я ничего в них не понимала. Соня объясняла мне про бензольное кольцо, рисовала шестиугольники на листке, и голос у неё постепенно переставал дрожать.
— Мам, вот смотри. Если тут один атом заменить, вся молекула ведёт себя по-другому. Совсем. Хотя вроде ерунда, один атом.
— Правда?
— Ага. Это называется замещение.
Я смотрела на её шестиугольник. Шесть вершин. Шесть углов.
За стеной хохотала Регина.
На олимпиаде Соня заняла второе место. Я узнала об этом в понедельник вечером, по телефону, и плакала в лифте от радости, пока он ехал на третий этаж. В воскресенье за столом об этом никто не спросил. Я сказала сама, за чаем. Зинаида Петровна кивнула:
— Ну, второе это не первое.
После марта я стала ждать.
Я не знала, чего именно. Может, что Глеб наконец поговорит с родителями. Может, что я сама найду слова. Может, что всё это как-то рассосётся само, как синяк.
Глеб и правда пытался. Однажды в апреле он пришёл из гаража раньше обычного, сел на кухне, долго мешал чай, звякая ложкой о стенки кружки.
— Я с мамой говорил, — сказал он.
Я отложила нож. Я резала лук, и глаза слезились.
— И что?
— Ну, сказал, что ты обижаешься. Что надо как-то помягче.
— А она?
— Она сказала, что ты всегда была обидчивая. С первого дня. Что она к тебе как к родной, а ты нос воротишь.
Лук пах резко, до рези. Я вытерла глаза рукавом.
— Глеб. А ты что ей сказал?
— Ну я сказал, что ты не воротишь. Что ты хорошая.
— И всё?
Он поднял на меня глаза. В них было что-то беспомощное, детское. Будто ему опять семь лет и он стоит на гаражах с рассечённой бровью и не знает, кому из взрослых признаться.
— Аль, а что я ещё могу? Это мама.
Я кивнула и снова взялась за лук.
Но в мае что-то изменилось. Свекровь стала мягче. Она пришла в воскресенье с пирогом, сама испекла, с капустой. Поставила на стол и сказала:
— Вот, Алла. Попробуешь. Ты ж любишь с капустой.
Я не любила с капустой. Я любила с вишней. Но я так удивилась, что сказала спасибо, и съела кусок, и он был вкусный, правда вкусный, тёплый ещё, с хрустящей корочкой.
В тот день никто не сказал ни одного слова про мою еду. Регина рассказывала про отпуск в Сочи, свёкор спал в кресле, мальчишки играли с Соней в настолку на полу. Глеб сидел рядом со мной. Не с матерью. Со мной.
Вечером, когда все ушли, он помогал мне мыть посуду. Не вытирал, а именно мыл, стоя у раковины в моём фартуке с подсолнухами. Фартук был ему мал и смешно топорщился на животе.
— Видишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я же говорил, мама поймёт. Она не злая.
Я стояла сзади и смотрела на его спину. На широкие плечи, на затылок с короткими волосами, на завязки фартука, перекрученные бантиком.
— Видимо, — сказала я.
И подумала: может, правда? Может, хватило одного разговора? Может, я всё раздула, и надо было просто подождать?
Я легла спать в тот вечер почти счастливой. Скатерть с васильками сложила на стуле, не стала даже стирать, на ней почти не было пятен. Только старое, от воска.
Почти счастливой.
Пятую фразу я услышала не за столом. И не мне её сказали.
Это было в июне, в одно из воскресений, жарких, душных, когда тополиный пух забивался в форточки и лежал на подоконнике серыми клочьями. Я накрыла, как обычно. Сделала окрошку на квасе, потому что в жару никто не хотел горячего, и курицу на гриле, и молодую картошку с укропом. Свежим, не вялым. Я специально ездила за ним на рынок к бабушке, которая торговала только зеленью со своего огорода.
Все пришли. Сели. Ели.
А потом я пошла в ванную, умыться холодной водой, потому что было очень жарко и у меня кружилась голова. Ванная у нас рядом с кухней, и дверь была прикрыта, но не до конца.
На кухню зашли свекровь и Регина. Я слышала, как звякнули стаканы, как открылся холодильник.
— Мам, ну ты зачем ей пирог тогда пекла? — голос Регины, приглушённый, с её обычным смешком. — Ха. Я думала, ты сдалась.
— Ой, Регин. Глебушка попросил. Что я, ребёнка своего не уважу.
— А она что, правда обижается?
— Да кто её знает. Глеб говорит, обижается.
Звук наливаемой воды. Стук стакана о стол.
— Слушай, а может, нам и правда реже ходить? — сказала Регина. — Ну, если ей тяжело.
И тут Зинаида Петровна сказала. Спокойно, ровно, даже немного устало, как говорят о чём-то давно решённом:
— Регин, ты что. Мы же не к ней приходим. Мы к сыну приходим. Она тут так, при нём. Как стол. Как холодильник. Стоит, работает, и ладно.
Регина засмеялась.
А я стояла в ванной, держась за край раковины. Кран был открыт, вода шумела, холодная, и брызги летели мне на руки, на халат, на зеркало. Я смотрела на своё отражение сквозь эти брызги. Женщина в зеркале была бледная, с мокрыми прядями у висков, с тёмно-русыми волосами, которые я по воскресеньям собирала в узел, чтобы не мешали у плиты. Сорок один год. Морщинка между бровей, которой три года назад не было.
Как стол. Как холодильник.
Я выключила воду.
Слышно было, как они ушли с кухни, как скрипнула дверь в комнату, как Регина что-то сказала мальчишкам. Обычные звуки. Обычное воскресенье.
Я вытерла лицо полотенцем. Сняла фартук, повесила его на крючок в ванной. Вышла.
В комнате все сидели за столом. За моим столом, на моей скатерти, ели мою окрошку. Глеб поднял голову.
— Аль, садись, ты чего не ешь?
— Я поела, — сказала я.
Я не поела. Но мне больше не хотелось.
Я досидела до конца. Разливала чай. Убирала тарелки. Улыбалась, когда надо было. Попрощалась со всеми в прихожей, подала свекрови её лёгкий летний плащ, придержала дверь.
— До воскресенья, — сказала Зинаида Петровна.
Я ничего не ответила.
Она не заметила.
В ту ночь я не спала.
Лежала и смотрела на трещину в потолке, похожую на реку. Глеб так её и не заделал. Рядом он дышал тихо, ровно, иногда всхрапывал, переворачивался на бок. Простыня под ним сбилась.
Я думала о бабушке. О том, как она стелила эту скатерть каждое воскресенье в своей хрущёвке, и к ней приходили соседки, и дед с работы, и мы с мамой. Как она резала хлеб тонко-тонко, почти прозрачно, и ставила на стол варенье из крыжовника в маленьких розетках. И как дед всегда, садясь, говорил: «Ну, Шура, опять ты нас балуешь».
Спасибо. Он говорил спасибо каждое воскресенье. Сорок лет.
Скатерть стелют для людей. Для своих.
А кто мне здесь свои?
Соня. Соня своя. Глеб… Глеб, наверное, тоже свой. Но он свой, когда мы одни. А когда приходят они, он становится чужим. Их.
К четырём утра я поняла, что не буду ничего говорить. Ни Глебу, ни свекрови, ни Регине. Не буду устраивать сцен, не буду ставить ультиматумов, не буду хлопать дверью. Я одиннадцать лет говорила, и меня не слышали.
Я просто больше не буду накрывать на стол.
Это решение не было громким. Оно было тихое, как будильник, который ставишь на без пятнадцати семь и знаешь, что встанешь.
Я встала с кровати, пошла в комнату, сняла скатерть со стула, где она лежала с вечера. Аккуратно сложила вчетверо, по старым сгибам. Убрала в шкаф. На верхнюю полку, за зимние свитера.
Потом пошла на кухню и сварила себе кофе. В турке, как люблю, с кардамоном. Давно так не варила, по утрам всё было некогда.
Кофе пах так, что у меня защипало глаза.
Всю неделю я ничего не покупала.
Глеб заметил это в четверг, когда открыл холодильник.
— Аль, а ты в субботу на рынок поедешь?
— Нет.
— А. Ну тогда в гипермаркет давай съездим, я свободен.
— Не надо.
Он закрыл холодильник и посмотрел на меня. Я сидела за столом с ноутбуком, сводила квартальный отчёт.
— В смысле не надо? Воскресенье же.
— Я знаю.
— Мама придёт.
— Пусть приходит.
— А кормить чем?
Я подняла глаза от экрана.
— Глеб, я не знаю. Это же твоя мама. Вы же к тебе приходите.
Он замер. Я видела, как дрогнула рука, которой он держался за ручку холодильника. Как он начал поднимать её к шраму и остановился на полпути.
— Ты чего? — сказал он. — Ты обиделась? На что?
Я могла рассказать. Про ванную, про холодильник, про стол. Но вдруг поняла, что не хочу. Не потому что боюсь. А потому что если расскажу, он скажет: она не это имела в виду. И попросит: давай не сегодня. И я снова пойду на рынок за укропом.
— Я не обиделась, — сказала я. — Я просто больше не накрываю.
— Как это?
— Вот так.
Он долго стоял. Потом ушёл в гараж. Смотреть аккумулятор.
В пятницу пришла Соня из школы, бросила рюкзак в прихожей и заглянула на кухню.
— Мам, а что в воскресенье будем делать?
— А что хочешь?
Она удивилась. Даже не знала, что ответить. Такого вопроса ей никто не задавал по воскресеньям.
— Ну… В кино можно. Там новый фильм вышел. Про космос.
— Давай.
Соня постояла в дверях, разглядывая меня так, будто я сменила причёску.
— Мам. Ты правда?
— Правда.
— А бабушка?
— Бабушка придёт к папе.
Соня помолчала. Потом подошла и обняла меня сзади, уткнувшись подбородком мне в макушку, она же выше. От неё пахло школьной столовой и ванильными духами.
— Ты молодец, — сказала она.
Я не чувствовала себя молодцом. Я чувствовала, что у меня холодеют пальцы и что-то крутит под рёбрами, как перед экзаменом. Но я сжала её руку на своём плече и не отпустила.
В воскресенье я проснулась в восемь. Не в шесть, как обычно.
Лежала и слушала, как на улице кто-то выбивает ковёр. Бум. Бум. Бум. Пахло сиренью через приоткрытое окно, у подъезда она как раз отцветала. Глеб уже встал, я слышала, как он ходит по кухне, хлопает дверцами шкафов.
Когда я вышла, он стоял посреди кухни с растерянным лицом. На столе лежала пачка макарон и банка тушёнки.
— Аль. А что мне им давать?
— Не знаю, Глеб.
— Ты правда не будешь?
— Правда.
— Аль. Ну это же… Ну так нельзя. Они обидятся.
Я налила себе кофе. С кардамоном. Глеб смотрел, как я наливаю, как добавляю сливки, как размешиваю ложечкой.
— Можно, — сказала я. — Оказывается, можно.
И тут же поймала себя, что сказала это слово, которого всегда избегала, потому что оно звучит как оправдание. Но сейчас оно звучало иначе. Как открытие.
Мы с Соней ушли в кино в двенадцать. Фильм начинался в половине первого, и мы ещё успели купить попкорн, огромное ведро, солёный и сладкий пополам. Соня ела солёный, я сладкий. В зале было прохладно, пахло этим попкорном и чьими-то духами, и на огромном экране планеты плыли в темноте, медленно, торжественно.
Телефон в сумке завибрировал в половине третьего. Я посмотрела. Глеб.
Не взяла.
В без двадцати три позвонила свекровь. Потом Регина. Потом снова Глеб. Я выключила звук и положила телефон экраном вниз.
Соня покосилась на меня в полутьме.
— Мам. Тебе страшно?
— Немного.
— Мне тоже.
Мы взялись за руки. Ведро с попкорном стояло между нами на подлокотнике.
На экране кто-то улетал с Земли и не знал, вернётся ли.
Домой мы пришли в пять.
Дверь открыл Глеб. Лицо у него было красное, на рубашке пятно от чего-то жирного. В квартире пахло подгоревшими макаронами и луком.
— Ты почему не брала?
— Я была в кино.
— Мама в слезах ушла.
Я разулась. Поставила туфли ровно, носками к стене. Как он всегда ставил.
— Что случилось?
— Что случилось? — он повысил голос, но сразу осёкся, глянув на Соню. Соня молча прошла в свою комнату. — Они пришли, а стола нет. Ничего нет. Мама спросила, где ты. Я сказал, ушла. Она спросила, куда. Я сказал, не знаю. Регина засмеялась. А мама… Мама спросила, не заболела ли ты. Потом спросила, не поругались ли мы. Потом пошла на кухню и сама стала готовить. Макароны по-флотски. Пригорели. Отец сказал, что раньше было лучше. Мама расплакалась. И они ушли.
Он выдохнул. Остановился. Тронул шрам.
Я прошла мимо него в комнату. Стол стоял пустой, голый, без скатерти. На полированной столешнице виднелись мутные кольца от стаканов. Кто-то пил чай, не подложив салфетку. На краю лежала оторванная этикетка от банки с тушёнкой.
— Аль, — Глеб стоял в дверях. — Скажи мне. Что происходит?
Я повернулась к нему.
И рассказала. Всё. Про ванную. Про то, что мы не к ней, мы к сыну. Про стол и холодильник. Про то, что она тут так, при нём.
Глеб слушал. Сначала стоял, потом сел. На стул у двери, на ту самую табуретку, на которой я сидела одиннадцать лет. Сел и смотрел в пол.
— Она так сказала? — спросил он, когда я замолчала.
— Так.
— Ты уверена? Может, ты не так поняла…
— Глеб.
Он поднял руку. Остановился.
— Нет. Извини. Я не то…
Он замолчал. Долго смотрел на голую столешницу, на мутные кольца. Потом провёл по одному пальцем, будто хотел стереть.
— Я ведь знал, — сказал он вдруг. Глухо, без выражения. — Ну, не это. Не слово в слово. Но знал, что она так думает. Она и про отца так говорила. Что он при ней. Что она его на себе тащила всю жизнь. И про Виталика. Она про всех так говорит, Аль. Кто не её кровь.
— А ты?
— А я молчал. Мне казалось, если промолчу, то всё как-то само. Я всегда молчал. С детства.
Он потёр лицо ладонями.
— Знаешь, когда я вот это получил, — он показал на шрам, — мне семь было. Упал с гаража. Кровищи было. Я домой пришёл, а мама увидела и закричала. Не на меня. На отца. Что он не смотрит за ребёнком. И отец стоял и молчал. Час она кричала, а он молчал. А я стоял в коридоре с разбитой бровью, и кровь на рубашку капала. И никто мне не помог. Я сам потом в ванной промыл.
Я села рядом. На пол, у его ног. Мне вдруг стало его жалко, по-настоящему, до тяжести в груди. Того мальчика с разбитой бровью, который научился молчать, потому что громко было и без него.
— Глеб, — сказала я. — Я не хочу, чтобы Соня тоже научилась молчать.
Он посмотрел на меня. Долго. И кивнул.
Думала я, что Глеб позвонит матери, и всё изменится. разговора всё решится. Что он позвонит матери, скажет ей что-то важное, и она поймёт, и всё станет как у бабушки. Деревянный стол, варенье в розетках, спасибо по воскресеньям.
Не стало.
Глеб позвонил матери в понедельник. Говорил из машины, во дворе, я видела его из окна. Он сидел, держа телефон у уха, и почти не шевелил губами. Минут двадцать. Потом вышел, постоял, прислонившись к капоту. Закурил, хотя бросил три года назад.
Домой поднялся мрачный.
— Ну что? — спросила я.
— Она сказала, что ты меня настраиваешь. Что я под каблуком. Что она меня растила не для того, чтобы какая-то… — он запнулся. — Ну, неважно. Что она больше к нам не придёт.
Я молчала.
— Регина звонила потом. Тоже сказала. Что я маму довёл. Что у неё давление.
— А ты?
— А я сказал, что если мама хочет приходить, пусть приходит. Но готовить и накрывать будет не Алла. Будем вместе. Или будем ходить к ним. Или в кафе. Как нормальные люди.
Он налил себе воды из-под крана. Выпил залпом.
— Она бросила трубку.
Стакан он поставил в раковину. Не на сушилку, в раковину. И постоял над ней, глядя, как капля воды скатывается по стеклу.
— Аль, а если они правда больше не придут? Никогда?
Я подошла к нему. Положила руку на спину, между лопатками. Под ладонью было тепло и напряжённо.
— Не знаю, — сказала я честно. — Может, и не придут.
Он кивнул. Не обернулся.
Два воскресенья никто не приходил.
Я просыпалась в восемь и не знала, что делать с этим временем. Оно было огромное, пустое, как квартира после переезда. Утром я варила кофе в турке. Потом мы с Соней гуляли в парке у реки, ели мороженое на лавке, смотрели, как пенсионеры кормят уток батоном. Глеб иногда ходил с нами, иногда оставался дома и чинил что-то в квартире. Во второе воскресенье он наконец заделал трещину на потолке в спальне. Шпаклевал её полдня, стоя на стремянке, и чихал от пыли.
Я лежала вечером и смотрела вверх. Реки на потолке больше не было. Только белое, ровное, ещё чуть влажное пятно.
Но внутри мне не было легко. Я ждала. Ловила себя на том, что прислушиваюсь к домофону. Что вздрагиваю, когда звонит телефон. Что думаю: а правильно ли? А не слишком ли? Она пожилая. У неё давление. Может, надо было просто перетерпеть, как терпела одиннадцать лет?
Однажды ночью я встала и открыла шкаф. Достала скатерть из-за зимних свитеров. Развернула. Васильки в свете ночника казались почти чёрными. Пятно от воска на одном из них было похоже на маленькую луну.
Я держала её в руках и думала: а может, расстелить? В следующее воскресенье. Позвонить свекрови, сказать: приходите. Всё как раньше.
И представила. Стол. Восемь тарелок. Курица. Зинаида Петровна прищуривает левый глаз. Колбаса крупная. Ты на кухне поешь. Мы не к тебе.
Я сложила скатерть обратно. По старым сгибам.
На третье воскресенье позвонили в домофон.
В одиннадцать утра, раньше обычного. Я стояла у окна с кружкой кофе и видела сверху: у подъезда свёкор. Один. Высокий, сутулый, в старой клетчатой рубашке и кепке. В руке у него был пакет.
Глеб открыл.
Фёдор Ильич поднимался долго, я слышала его шаги на лестнице, тяжёлые, с остановками. Лифт у нас работал, но он никогда в него не садился. Боялся застрять, говорил.
Он вошёл в прихожую, снял кепку. Постоял. Посмотрел на меня.
— Здравствуй, Алла.
Он впервые за одиннадцать лет назвал меня по имени, глядя в глаза.
— Здравствуйте, Фёдор Ильич.
Он протянул мне пакет. В пакете была банка. Литровая, из-под огурцов. С вареньем. Крыжовник, крупный, зелёный, янтарный на просвет.
— Сам варил, — сказал он. — На даче. Зина не знает, что я пришёл.
Я держала банку. Она была тёплая, будто он всю дорогу держал её в руках, а не в пакете.
— Проходите, — сказала я. — Чаю?
— Не, я ненадолго.
Он всё-таки прошёл. Сел. Не в кресло у телевизора, а на табуретку у двери. Огляделся. Стол стоял пустой, без скатерти. На нём лежал мой ноутбук и Сонины тетради по химии.
Фёдор Ильич постучал пальцами по колену.
— Ты это… — начал он и замолчал. Смотрел на свои ладони. Огромные, жилистые, с въевшейся в морщины чернотой, которая не отмывалась, наверное, с тех пор, как он ушёл с завода. — Я тогда сказал. Про место. Ты не думай. Я это не со зла. Я просто… Сорок пять лет так живу. Не замечаю уже, что говорю. Зина так говорит, и я так говорю. Привык.
Он помолчал.
— А потом пришли, а стола нет. И я сижу в кресле. И думаю: а ведь правда, раньше было лучше. А кто делал, чтоб было лучше? Я и не знаю, как тебя по отчеству.
— Сергеевна.
— Алла Сергеевна, — повторил он. Будто пробовал на вкус. — Вот. Ты извини старика.
Я не знала, что сказать. Стояла с банкой крыжовника, и у меня горели щёки, и почему-то хотелось смеяться и плакать одновременно.
Глеб стоял в дверях кухни. Смотрел на отца так, будто видел его впервые.
— Пап, — сказал он. — Ты чего сам-то пришёл? Пешком?
— А чего. Ноги есть.
— Мама знает?
— Говорю же, не знает. Узнает, скажу. — Свёкор встал, кряхтя, надел кепку. — Ей тоже, Глеб, тяжело. Она ж не умеет по-другому. Её мать так же с ней. Я помню, как тёща её гоняла. Хуже, чем она тебя, Алла. Она это всё оттуда тащит.
Он пошёл к двери. Остановился.
— Зина, может, и придёт. Не сейчас. Может, к осени. Она отходчивая, хоть и не скажешь. А ты не накрывай, если не хочешь. Мы и у себя можем. Кухня маленькая, но поместимся. Ты тоже приходи. Посидишь. Ничего не делая.
И ушёл. Мы слышали его шаги на лестнице, медленные, с остановками.
Глеб закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.
— Он так никогда не говорил, — сказал он. — Ни разу. Я не помню, чтоб он вообще так много говорил.
Я поставила банку на стол. На голую столешницу. Солнце падало из окна, и варенье светилось внутри, как маленький фонарь.
Зинаида Петровна пришла в сентябре.
Не в воскресенье. В среду вечером. Без звонка. Я открыла дверь и увидела её на пороге: маленькую, в бордовом кардигане, с тугими кольцами седых волос и с тем же пластиковым контейнером, в котором приносила крабовый салат.
Мы стояли друг напротив друга. Она смотрела снизу вверх, прищурив левый глаз.
— Пустишь?
— Проходите.
Она прошла на кухню. Огляделась. Поставила контейнер на стол.
— Пирог. С вишней. — Помолчала. — Ты ж с вишней любишь. Фёдор сказал.
Я открыла крышку. Пирог был кривоватый, с одного края подгоревший. Тёмная полоска по низу.
Свекровь проследила за моим взглядом.
— Подгорел немного, — сказала она. И вдруг замолчала, будто сама услышала что-то знакомое. — Духовка у нас старая. Ты с краю отрежь.
Я посмотрела на неё. Она смотрела на пирог. На её руках было два кольца, обручальное и с красным камнем, и пальцы вокруг них чуть подрагивали.
Я отрезала кусок. Не с краю. С середины, с подгоревшей стороны. Попробовала.
Ничего не сказала. Просто съела.
Зинаида Петровна ждала, сжав губы.
— Вкусно, — сказала я. — Спасибо.
Она моргнула. Раз, другой. Отвернулась к окну.
— Ну ладно, — сказала она. — Сойдёт.
И потом, не поворачиваясь, глядя на тополя во дворе, на которых уже желтели первые листья:
— Глеб говорит, вы теперь по воскресеньям в парк ходите.
— Ходим.
— Ну и ходите. Чего дома сидеть.
Она пробыла полчаса. Пила чай, рассказывала про давление, про соседку с пятого этажа, про то, что Регина опять поменяла работу. Ни слова про стол. Ни слова про июнь. Будто ничего не было.
И, наверное, для неё так было проще.
Уходя, она остановилась в прихожей. Посмотрела на Сонины кроссовки, на Глебовы ботинки, стоящие носками к стене.
— Алла, — сказала она, не поднимая головы. — Ты на день рождения Глеба что делать будешь? В октябре.
— Ещё не решила.
— Может, к нам? Я голубцы сделаю. У Фёдора кухня маленькая, конечно. Но поместимся.
— Хорошо.
Она кивнула и ушла. Я закрыла дверь и долго стояла, держась за ручку.
Не знаю, изменилась ли она. Наверное, нет. Наверное, в октябре, за своими голубцами, она прищурит глаз и скажет что-нибудь про мою причёску. Или про Сонину юбку. Или про то, что я опять ничего не принесла.
Но я смогу встать и уйти. Я теперь знаю, что смогу.
В воскресенье утром я проснулась в восемь.
На кухне уже кто-то хлопал дверцами шкафов. Пахло тестом и почему-то корицей. Я вышла в халате и остановилась в дверях.
Глеб стоял у плиты в моём фартуке с подсолнухами, перекрученном на завязках бантиком, и жарил сырники. Кривые, разного размера, некоторые подгоревшие с одной стороны. Соня сидела на подоконнике и командовала:
— Пап, переворачивай! Сейчас сгорит!
— Не сгорит.
— Уже горит!
— Это корочка.
На столе стояли три тарелки. Три чашки. Банка крыжовника, начатая, с ложкой внутри.
И скатерть.
Бабушкина, с васильками. Расстеленная криво, одним краем почти до пола. Пятно от воска как раз посередине, прямо перед моим местом. У окна.
Глеб обернулся. Увидел меня. Тронул большим пальцем шрам над бровью, а потом опустил руку и улыбнулся.
— Садись, — сказал он. — Мы сами.
Я села.
Соня спрыгнула с подоконника и положила рядом с моей тарелкой салфетку. Сложенную треугольником. Неровно, с торчащим уголком.
Я смотрела на этот уголок и не могла отвести глаз.
За окном шёл первый осенний дождь. В квартире пахло корицей, подгоревшим тестом и кофе с кардамоном, который кто-то, кажется, сварил для меня в турке.
Глеб поставил передо мной тарелку с сырниками. Самый кривой положил сверху.
— Ну? — спросил он.
Я взяла вилку.
Скатерть стелют для своих.
