На своём шестидесятилетии Зинаида Павловна решила, что гости должны знать правду о невестке. Через неделю она сидела в пустой квартире и набирала номер, который уже не отвечал.
Зинаида Павловна переставила салатницу с оливье на три сантиметра левее и отошла, чтобы оценить стол целиком. Скатерть белая, накрахмаленная, с едва заметным жёлтым пятном у края, которое она прикрыла корзинкой с хлебом.
Шестьдесят лет. Круглая дата. Она готовилась к этому вечеру полтора месяца: обзванивала родственников, выбирала меню, трижды ездила в торговый центр за платьем. Бордовое, с кружевным воротником, чуть ниже колена. В примерочной ей показалось, что оно делает её моложе. Дома, перед зеркалом в прихожей, уверенность слегка покачнулась, но Зинаида Павловна умела не замечать то, что не хотела замечать.
Гости начали собираться к пяти. Первой пришла сестра Тамара из Подольска, с мужем Геннадием и коробкой зефира. За ней подтянулись соседки, двоюродный брат из Тулы, коллеги с бывшей работы. Квартира наполнялась голосами, запахом духов и варёной картошки.
Артём, сын Зинаиды Павловны, приехал без пятнадцати шесть. С ним была Лида.
Лида стояла в дверях и расстёгивала пуговицы на пальто. Рост метр шестьдесят четыре, тёмные волосы до плеч, тонкие запястья. На ней было серое платье, простое, без украшений. Зинаида Павловна окинула невестку взглядом и ничего не сказала. Но губы чуть сжались.
Артём нёс пакет с подарком. Большой, перевязанный лентой.
— Мам, с юбилеем.
— Спасибо, сынок. Проходите.
Она поцеловала его в щёку. Лиде кивнула. Та кивнула в ответ и прошла на кухню, как делала всякий раз, когда приходила в эту квартиру. Кухня была нейтральной территорией.
— Помочь что-нибудь нарезать? — спросила Лида.
— Всё нарезано, — ответила Зинаида Павловна из коридора.
Лида открыла холодильник, достала блюдо с селёдкой под шубой, отнесла на стол. Никто не попросил. Она просто знала, что оно там стоит, потому что каждый праздник в этом доме начинался с селёдки под шубой и заканчивался тортом «Прага», который Зинаида Павловна пекла сама и каждый раз говорила, что в этот раз бисквит не удался, хотя бисквит всегда был одинаковый.
Артём сел рядом с дядей из Тулы. Они заговорили о чём-то мужском: машины, гаражи, какая-то деталь на карбюратор. Лида разложила приборы, которых не хватало, и села на дальний конец стола, рядом с Тамарой.
— Лидочка, ты похудела, — сказала Тамара.
— Нет, — сказала Лида.
— Похудела, похудела. Щёки вон.
— Это освещение.
Тамара засмеялась и придвинула ей тарелку с холодцом.
Первый тост был за Зинаиду Павловну. Произносил Геннадий, муж Тамары. Он говорил долго, сбивчиво, упоминал какой-то случай из молодости, когда они ездили на электричке в Серпухов. Все слушали. Зинаида Павловна улыбалась и подправляла салфетку на коленях.
Второй тост был за здоровье. Третий за семью.
На четвёртом слово взяла сама именинница. Она встала, держа бокал с полусладким, и обвела взглядом стол. Двенадцать человек. Её люди. Её территория.
— Я хочу сказать, — начала она, и голос звучал ровно, чуть торжественно, как у диктора в поликлинике. — Я хочу сказать, что мне шестьдесят, и я уже могу позволить себе честность.
Тамара переглянулась с мужем. Артём потянулся за хлебом.
— Вот сидит мой сын, — Зинаида Павловна кивнула в сторону Артёма. — Красивый, умный, работящий. Инженер. Я его одна подняла. Отец ушёл, когда Артёмке было четыре. Я на двух работах. И ничего, вырастила.
Гости закивали. Кто-то сказал «молодец». Кто-то поднял рюмку.
— А теперь скажу то, что давно хотела сказать при людях.
Лида положила вилку на край тарелки. Не отложила, а именно положила, аккуратно, параллельно ножу.
Первое, что сказала Зинаида Павловна, касалось денег.
— Лида, — она произнесла имя невестки чётко, на весь стол, — работает три дня в неделю. Три дня. У неё удалённая подработка, переводы какие-то. А мой сын пашет с восьми до семи на заводе. И я считаю, что жена должна работать столько же, сколько муж. Или хотя бы не делать вид, что устала.
Тишина продержалась секунды четыре. Тамара опустила глаза в тарелку. Геннадий кашлянул. Коллега Зинаиды Павловны, Валентина, женщина лет пятидесяти пяти с крупными серьгами, слегка подалась вперёд, как подаются к экрану, когда в сериале начинается интересное.
Артём поднял голову.
— Мам.
— Подожди, Артём. Я ещё не закончила.
Лида сидела прямо. Спина ровная. Пальцы левой руки лежали на скатерти, и она медленно собирала ткань в складку, потом разглаживала. Собирала. Разглаживала.
— Лида работает удалённо, потому что Мишке пять лет, и в садик его берут только до двух, — сказал Артём.
— В моё время детей в ясли отдавали с года. И ничего.
— Мам.
— Я говорю как есть.
Она отпила из бокала. Губы оставили розовый след на стекле.
Второе касалось борща.
Зинаида Павловна рассказывала это как анекдот. Голос стал легче, она даже чуть наклонилась к гостям, как будто делилась чем-то забавным.
— Я как-то приехала к ним без предупреждения. Ну, захотела внука увидеть, что такого. Прихожу, а на плите стоит кастрюля. Я открываю крышку, а там борщ. Но такой борщ, знаете, что я даже не сразу поняла, что это борщ. Свёкла не тёртая, а порезана кубиками. Кубиками! Капуста белая, картошка разварена. И знаете что? Ни зажарки, ни чеснока, ни сметаны. Я ей говорю: Лида, это же не борщ, это компот из овощей. Она мне отвечает: «Я так готовлю».
Несколько человек засмеялись. Валентина покачала головой с выражением «ну дела». Двоюродный брат из Тулы улыбнулся, но как-то коротко, будто не до конца разрешил себе.
— А мой Артём ест, — продолжала Зинаида Павловна. — Ест и хвалит. Потому что он мальчик воспитанный. Я его так воспитала. Но я считаю, что если женщина не умеет готовить нормальный борщ, это говорит о многом.
Лида смотрела в стол. Не в тарелку, а в стол, в точку между солонкой и вазой с астрами. Астры были из магазина у метро, Лида сама их утром купила, потому что знала, что Зинаида Павловна любит астры, и привезла за два часа до начала, чтобы поставить в воду.
Артём сжал челюсть. Это было видно по скулам, по тому, как двинулся желвак.
— Мам, хватит, — сказал он тихо.
— Подожди, — ответила Зинаида Павловна, и в её голосе появилась та нота, которая всегда появлялась, когда ей перечили. Нота не злости. Нота правоты. Это было хуже злости.
Третье касалось Лидиной матери.
Зинаида Павловна поставила бокал, промокнула губы салфеткой и сказала:
— А ещё я хочу сказать одну вещь. Лида выросла без отца. Мать её, Нина, работала продавщицей в хозяйственном. И я это не в упрёк говорю, нет. Но яблоко от яблони, как говорится. Нина Лиду не научила ни готовить, ни дом вести, ни мужа уважать. Нина сама троих мужиков потеряла, если считать с сожителями.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. Лида сама чинила этот кран в прошлый приезд, подкрутила вентиль разводным ключом, который нашла в шкафу Артёма.
Тамара тронула сестру за локоть.
— Зина.
— Что Зина? Я в своём доме. Мне шестьдесят лет. Имею право сказать, что думаю.
Лида подняла голову. Глаза были сухие. Абсолютно сухие. Она посмотрела на Зинаиду Павловну так, как смотрят на расписание автобусов: без эмоций, считывая информацию.
Потом встала.
Артём тоже встал.
— Мам, мы поедем.
— Куда? Торт ещё не резали.
— Мы поедем.
Лида уже была в коридоре. Она надевала пальто, застёгивала пуговицы, и пальцы не дрожали. Она достала из кармана телефон, вызвала такси. Семь минут ожидания.
Артём вышел за ней. Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.
Гости молчали. Валентина ковыряла вилкой оливье. Геннадий разглядывал этикетку на бутылке. Тамара сидела, скрестив руки, и смотрела на сестру.
— Ну и что? — сказала Зинаида Павловна. — Правду никто слышать не хочет.
Она села, отрезала кусок торта и положила себе на тарелку. Бисквит был пористый, ровный, пропитанный, как всегда. Она откусила и почувствовала, что торт не имеет вкуса. Жевала, глотала, но вкуса не было.
Понедельник прошёл нормально. Зинаида Павловна убрала со стола, перемыла посуду, разложила остатки по контейнерам. Два контейнера с холодцом, один с оливье, один с «Прагой». Торт она поставила на верхнюю полку, чтобы не видеть.
Во вторник позвонила Тамара.
— Зина, ты перегнула.
— Я сказала правду.
— Ты унизила девочку при всех.
— Она не девочка. Ей тридцать два.
— Зина.
— Тома, я не хочу это обсуждать.
Она положила трубку и пошла поливать фиалки на подоконнике. Фиалки были фиолетовые, четыре горшка в ряд. Лида привозила их по одному, на каждый праздник. Первую фиалку, самую старую, пересаживала сама, потому что горшок стал мал.
В среду Зинаида Павловна набрала Артёма. Гудки шли, но никто не брал. Она попробовала ещё раз через час. Потом через два. На четвёртый раз автоответчик.
В четверг она написала сообщение. «Артём, позвони маме». Сообщение было доставлено. Прочитано. Ответа не было.
В пятницу она позвонила на домашний. Трубку взял Мишка.
— Алё!
— Мишенька, это бабушка. Позови папу.
— Папа на работе.
— А мама?
— Мама в комнате. Она сказала, что занята.
— Скажи маме, что бабушка звонит.
Тишина в трубке. Потом шаги. Голос Лиды, глухой, из другой комнаты: «Мишенька, положи трубку». Мишка положил.
Зинаида Павловна стояла у телефонного столика в коридоре. Обои в коридоре были бежевые, с мелким рисунком. Этот рисунок она выбирала сама, когда делала ремонт девять лет назад. Артём тогда помогал клеить. Лида приезжала с бутербродами и термосом, потому что плита была отключена.
В субботу Зинаида Павловна не звонила. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Во дворе дети играли на площадке. Мальчик лет пяти, в синей куртке, бежал к горке. Она подумала про Мишку и быстро отвела глаза.
На столе лежал список. Она написала его утром, от руки, на тетрадном листе в клетку.
«Позвонить Артёму. Извиниться? За что? Я сказала правду.»
Под этим было зачёркнуто: «Позвонить Лиде».
И ниже, другими чернилами, мельче: «Она не снимет трубку».
Зинаида Павловна прочитала список, сложила лист вчетверо и убрала в ящик стола, где лежали квитанции, ручки и старая открытка от Артёма. Открытке было лет пятнадцать. «Мамочке на 8 марта. Люблю. Артём». Почерк крупный, школьный.
Она закрыла ящик и прижала ладони к столешнице. Столешница была холодная. Пальцы легли плоско, как будто она пыталась удержать что-то, что уже уходило.
В воскресенье она проснулась в пять утра. Не от будильника. Просто проснулась и лежала, глядя в потолок, где по краю шла трещина, тонкая, как нитка. Эту трещину она заметила год назад. Артём обещал заделать.
Она встала, надела халат, включила чайник. Вода закипела, щёлкнул выключатель. Она налила кипяток в кружку с надписью «Лучшая бабушка». Кружку подарил Мишка на Новый год, и Лида помогала ему выбирать в интернет-магазине, потому что Мишке было четыре и он ещё не умел читать.
Зинаида Павловна сделала глоток. Чай был слишком горячий, обжёг нёбо. Она поставила кружку и снова посмотрела на телефон.
Семь дней.
Семь дней без голоса сына. Без Мишкиного «алё!». Без Лидиных фиалок на подоконнике, которые, если подумать, были единственными цветами, которые ей кто-то дарил регулярно, а не по обязанности раз в год.
Она взяла телефон и открыла контакты. Пролистала до буквы «Л». Лида.
Палец завис над кнопкой вызова.
А теперь про Лиду. Про то, что Зинаида Павловна не знала или не хотела знать.
Лида работала три дня в неделю не потому, что ленилась. Она переводила техническую документацию с английского и немецкого. Два языка, которые выучила сама, по учебникам, пока Нина, её мать, торговала вёдрами и швабрами в хозяйственном на Каширке. Лида занималась ночами, после того как Мишка засыпал. Ноутбук стоял на кухонном столе, рядом с тарелкой, из которой она ела холодную кашу, потому что разогревать было лень и шумно.
Три дня в неделю приносили Лиде тридцать восемь тысяч рублей. Не миллионы. Но на эти деньги она оплачивала секцию плавания для Мишки, покупала продукты и откладывала по пять тысяч на счёт, о котором Артём знал, а Зинаида Павловна нет. Счёт был на чёрный день. Лида не верила, что чёрные дни предупреждают о себе заранее.
Борщ она готовила так, как готовила её мать. Свёклу кубиками, без зажарки, капусту мелко. Нина научила Лиду этому рецепту, когда той было двенадцать, и Нина только что развелась со вторым мужем и стояла у плиты в однушке на Каширке, где потолок протекал в углу, а из крана текла только холодная вода.
— Борщ, Лидка, должен быть простой, — говорила Нина. — Мясо, свёкла, картошка. Никаких выкрутасов. Выкрутасы для тех, кому есть кого удивлять.
Лида выросла с этим борщом. Она не считала его неправильным. Она считала его своим.
А Нина, которую Зинаида Павловна описала как женщину, потерявшую троих мужиков, на самом деле потеряла одного. Первый муж, Лидин отец, ушёл, когда Лиде было два. Второй оказался человеком, от которого пришлось прятаться у соседки на третьем этаже, пока он не уснул. Третьего не было. Был сожитель, который жил полгода, чинил краны и исчез так же тихо, как появился.
Нина работала шесть дней в неделю. Воскресенье проводила с Лидой: они ходили в парк, ели мороженое «Лакомка» и сидели на лавочке у пруда. Нина не жаловалась. Не плакала. Не рассказывала Лиде про мужчин. Она просто жила, как жила, и варила борщ кубиками.
После юбилея Лида не плакала. Ни в такси, ни дома, ни ночью. Артём ходил по квартире, открывал и закрывал холодильник, стоял у окна, возвращался.
— Лид, я поговорю с ней.
— Не надо.
— Она не должна была так.
— Я знаю.
— Я поговорю.
— Артём, я тебя прошу. Не надо.
Он сел рядом с ней на диван. Мишка уже спал в своей комнате, обняв плюшевого бегемота с оторванным ухом.
— Мне не обидно за борщ, — сказала Лида. — И не за деньги. Мне обидно за маму.
Артём взял её за руку. Рука была холодная и маленькая, и он держал её двумя своими, как держат птицу, которая может улететь.
— Твоя мама хорошая, — сказал он.
— Я знаю. Ей не нужна защита. Ей семьдесят два, она сама кого хочешь защитит. Но она не заслужила, чтобы о ней так говорили за столом. Перед чужими людьми.
Лида вытащила руку. Не резко. Просто вытащила.
— Я не буду туда больше ездить.
— Лид.
— Не буду, Артём. Ты можешь ездить. Мишку можешь возить. Но я не поеду.
Он не стал спорить. Он знал эту интонацию. Тихую, ровную, без нажима. Когда Лида так говорила, она уже приняла решение. Не сейчас, не на эмоциях. Она приняла его ещё в такси, глядя, как мелькают фонари на Варшавском шоссе.
Зинаида Павловна нажала кнопку вызова. Гудки. Один. Два. Пять. Семь.
Сброс.
Она положила телефон на стол и посидела, глядя на экран, пока он не погас. На тёмном экране отразилось её лицо: щёки, подбородок, морщина между бровей, которая стала глубже за последний год.
Чай остыл. Она отпила и почувствовала горечь. Заварки пересыпала.
На подоконнике стояли четыре фиалки. Первая, самая старая, наклонилась. Ей нужна была пересадка. Горшок мал, корни, наверное, уже упирались в стенки. Лида обычно пересаживала в мае. Покупала грунт в «Леруа», привозила горшок побольше и пересаживала, стоя у раковины, руки в земле по локоть.
Май. До мая ещё далеко.
Зинаида Павловна встала, подошла к подоконнику и потрогала землю в горшке. Сухая. Она полила из стакана, и вода сразу ушла вниз, просочилась в поддон. Значит, земля совсем высохла. Нужно было поливать чаще.
Она не знала, как часто поливать фиалки. Никогда не спрашивала.
В понедельник Артём позвонил сам.
— Мам, привет.
— Артём. Я звонила. Ты не отвечал.
— Я знаю.
— Мишка как?
— Нормально. Плавает. Вчера проплыл двадцать пять метров без остановки.
— Молодец.
Пауза. Зинаида Павловна слышала, как на его стороне гудит телевизор. Мультик. Мишка смотрит мультик.
— Артём.
— Да.
— Ты обиделся?
— Мам, давай не по телефону.
— А как?
— Приеду в среду. Поговорим.
— С Лидой?
— Один.
Он приехал в среду, как обещал. Без Лиды. Без Мишки. Сел на кухне, на том же стуле, на котором сидел в детстве, когда Зинаида Павловна проверяла его тетрадки. Стул был старый, с протёртым сиденьем.
— Мам, я скажу один раз. Слушай внимательно.
— Я слушаю.
— Лида работает. Она приносит деньги. Она растит нашего сына. Она делает всё, что может. И ты это знаешь.
— Я…
— Подожди. Ты сказала три вещи при людях, которых Лида видела первый раз в жизни. Про её работу. Про её борщ. Про её мать. Про её мать, мам.
Зинаида Павловна сцепила руки на столе. Пальцы побелели в суставах.
— Я не хотела обидеть.
— Хотела или нет, ты обидела.
— Я сказала то, что думаю.
— Вот именно. Ты думаешь, что Лида плохая жена. Ты так думаешь?
Она не ответила сразу. Посмотрела в окно. Во дворе тот же мальчик в синей куртке бежал по дорожке. Или другой мальчик. Куртки все одинаковые.
— Я думаю, что ты заслуживаешь лучшего.
— Мам. Лида и есть лучшее, что у меня есть. После Мишки.
Он сказал это без пафоса. Просто произнёс, как произносят адрес или номер телефона. Факт.
Зинаида Павловна открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
— Она тебя настроила.
— Нет, мам. Она сказала мне: «Поезжай. Поговори. Это твоя мать». Это её слова. Дословно.
После его ухода Зинаида Павловна долго мыла его чашку. Вода была горячая, почти кипяток, пальцы покраснели, но она не убирала руки. Тёрла губкой по фаянсу, хотя чашка была чистая.
Она поставила её в сушилку и села.
«Поезжай. Поговори. Это твоя мать.»
Зинаида Павловна повторила это про себя. Раз. И ещё раз.
Не «скажи ей, что она нас обидела». Не «пусть извинится». Не «я туда больше ни ногой, и ты тоже».
«Поезжай. Поговори. Это твоя мать.»
Она попыталась представить, что сказала бы сама, если бы Артём женился на другой. На какой-нибудь бойкой, громкой, уверенной. Которая бы ответила прямо за столом. Которая бы встала и сказала: «Зинаида Павловна, вы не правы». Было бы легче? Нет. Было бы скандал. Было бы разбитое блюдо и хлопнувшая дверь.
А Лида встала и ушла тихо. Застегнула пальто. Вызвала такси. Увезла с собой Артёма и ни слова не сказала при гостях.
И потом, дома, не натравила сына на мать. Отправила к ней.
Зинаида Павловна потрогала столешницу. Та была тёплая от её ладоней. Она убрала руки и положила их на колени.
В четверг она поехала в «Леруа Мерлен». Долго стояла в отделе с цветами. Грунт для фиалок нашла не сразу, пришлось спрашивать продавца. Горшок выбирала минут двадцать: глиняный, побольше, с поддоном. Коричневый. Лида покупала коричневые.
Дома она пересадила фиалку. Ту самую, первую, самую старую. Руки испачкались в земле. Она вытащила растение из тесного горшка и увидела, что корни действительно упирались в стенки, закручивались по кругу, как будто искали выход.
Она поставила фиалку в новый горшок, присыпала землёй, полила. Вода ушла медленно, не как в прошлый раз. Значит, грунт правильный.
Зинаида Павловна вымыла руки и вытерла их полотенцем. На подоконнике стояли четыре фиалки. Одна в новом горшке, три в старых.
Она взяла телефон. Открыла контакты. Пролистала до буквы «Л».
Набрала.
Гудки. Один. Два.
— Алло.
Голос Лиды. Ровный. Нейтральный.
Зинаида Павловна хотела сказать: «Лида, я хочу извиниться». Или: «Лида, я была неправа». Или хотя бы: «Лида, как дела». Но вместо этого из неё вышло:
— Лида, я фиалку пересадила. Ту, большую. Купила горшок в «Леруа» и грунт. Может, неправильный грунт, я не знаю. Можешь посмотреть, когда… если…
Она не закончила фразу.
На том конце было тихо. Потом Лида сказала:
— Универсальный грунт не подходит. Нужен для сенполий. С перлитом.
— С чем?
— С перлитом. Это такие белые шарики в составе. Я привезу.
— Не надо, я сама…
— Я привезу, — повторила Лида.
И повесила трубку.
Зинаида Павловна стояла с телефоном у уха ещё секунд десять после того, как пошли гудки. Потом опустила руку и посмотрела на фиалку в новом горшке.
Неправильный грунт. Конечно.
Она улыбнулась. Едва заметно. Не от радости. От чего-то другого, чему она не знала названия. От того чувства, когда понимаешь, что человек, которому ты сделал больно, всё равно привезёт тебе правильный грунт.
Лида приехала в субботу. С Мишкой. Без Артёма.
Мишка забежал в квартиру первый, стянул ботинки, бросил куртку на пол и побежал в комнату, где стоял старый глобус, который крутился, если нажать кнопку. Он любил этот глобус. Крутил его и искал Африку.
Лида осталась в коридоре. Она держала пакет с грунтом и горшками. Два горшка, три пакета грунта.
— Здравствуйте, — сказала Лида.
— Здравствуй, — сказала Зинаида Павловна.
Они стояли друг напротив друга. Между ними было полтора метра прихожей и девять лет совместной истории, которая никогда не была совсем хорошей, но и не была плохой, а была такой, какой бывает жизнь, когда две женщины любят одного мужчину и не знают, как из этого выбраться.
— Проходи, — сказала Зинаида Павловна.
Лида прошла на кухню. Поставила пакет на пол. Достала грунт и высыпала в таз.
— Этот горшок не годится, — сказала она, посмотрев на тот, который Зинаида Павловна купила в «Леруа». — Слишком большой. Фиалки любят тесноту. Им нужно, чтобы корни доставали до стенок.
Зинаида Павловна стояла рядом и смотрела, как Лида работает. Руки в земле, пальцы быстрые, точные. Она вытащила фиалку из нового горшка, стряхнула грунт, осмотрела корни.
— Живая, — сказала Лида. — Нормально. Пересадим в маленький.
Она пересадила фиалку. Полила. Вытерла руки о полотенце, которое Зинаида Павловна протянула ей молча.
— Поливать раз в неделю. Тёплой водой. Не на листья.
— Хорошо.
— И не ставьте на солнце. Им нужен свет, но не прямой.
— Хорошо.
Лида сложила оставшийся грунт в пакет, завернула края.
— Чай будешь? — спросила Зинаида Павловна.
Лида посмотрела на неё. Не в глаза, а чуть выше, на переносицу.
— Буду.
Зинаида Павловна включила чайник. Достала две кружки. Одну, «Лучшая бабушка», и вторую, обычную, белую, из которой Лида пила все годы, что приходила в этот дом.
Чай заварился. Она налила обе кружки и поставила сахарницу.
Они сели. Мишка в комнате крутил глобус. Слышно было, как он говорит: «А это Мадагаскар! Баб, а ты знала, что на Мадагаскаре живут лемуры?»
— Знала, — крикнула Зинаида Павловна.
Лида обхватила кружку двумя руками. Пар поднимался над чаем. Зинаида Павловна смотрела на этот пар и думала, что хочет сказать что-то. Что-то правильное, что-то нужное. Но все слова, которые приходили в голову, были либо слишком маленькие, либо слишком большие.
— Лида.
— Да?
— Борщ.
— Что борщ?
— Научи меня твой борщ.
Лида подняла глаза. Посмотрела прямо. И Зинаида Павловна впервые заметила, что у невестки глаза не карие, как она думала, а с зелёными крапинками у зрачка. Мелкими, как точки.
— Свёклу кубиками, — сказала Лида. — Капусту мелко. Картошку крупно. Без зажарки. Без выкрутасов.
— Без зажарки?
— Без.
— А чеснок?
— Можно. Но не обязательно.
Зинаида Павловна кивнула. Отпила чай.
— Хорошо, — сказала она. — Без выкрутасов.
На подоконнике стояли четыре фиалки. Одна в новом маленьком горшке, пересаженная правильно, в грунт с перлитом. Три в старых.
Лида допила чай, вымыла кружку и поставила её в сушилку.
Зинаида Павловна проводила их до двери. Мишка обнял бабушку за ногу и убежал к лифту. Лида застегнула пальто.
— Лида.
— Да?
— Спасибо.
Лида кивнула. Не улыбнулась. Не сказала «не за что». Просто кивнула и вышла.
Дверь закрылась.
Зинаида Павловна вернулась на кухню. На столе стояла пустая кружка Лиды, уже вымытая и поставленная в сушилку. Рядом лежало полотенце, сложенное вдвое.
Она села на стул и посмотрела на фиалки.
Первая, самая старая, стояла ровно. В правильном горшке, в правильном грунте. Листья чуть повернулись к свету.
Три других ждали своей очереди.
Зинаида Павловна допила свой чай. Вымыла кружку. Поставила рядом с Лидиной.
Две кружки в сушилке. Рядом.
