— Мама болеет! — нервничал Коля. — У нее сердце нездоровое! А ты мне тут начинаешь…
Я закатила глаза.
— Коля, — я постаралась взять себя в руки. — Три года… Три года, Коля, это происходит. Каждую нашу годовщину у нее то радикулит, то мигрень, то еще какая-нибудь напасть.
— И что? — ершился он.
— А то, что в остальное время она себя вполне сносно чувствует! — воскликнула я. — Ну, разумеется, если мы с тобой не делаем ремонт и не едем в отпуск! Тогда она, конечно же, сразу бросается помирать!
Я готовила ужин на нашу третью годовщину, когда раздался звонок от свекрови.
Телефон заливался на столе между мукой и разделочной доской. Еще не глядя на экран, я знала, что это Наталья Аркадьевна. У меня уже выработался условный рефлекс на ее звонки. Как у собаки Павлова, только наоборот, вместо слюноотделения начиналась изжога.
— Варенька, — голос свекрови дрожал, хотя я прекрасно знала, что она запросто может перекричать базарную торговку. — Варенька, милая, а Николка дома? Я дозвониться до него не могу…
Николка… Тридцатипятилетнего мужика она до сих пор называла Николкой.
И это еще ладно, это еще цветочки. Ягодки начинались, когда она вдруг начинала вспоминать, как меняла ему пеленки, как он сосал грудь, как потом отказывался бросать «дудушку» лет до трех, как у него резались зубки, а она не спала с ним ночами…
Господи, да все матери не спят ночами, но не все же потом этим детей своих попрекают!
— Дома, — я пыталась говорить ровно. — Мы собираемся…
— Ой, Варенька, я помираю! — запричитала тут свекровь. — Сердце у меня, сердце! Скорую уже вызвала, но хочу Николашечку увидеть! Пускай он ко мне приедет, а? Только поскорее, а то вдруг не доживу?!
Я положила трубку и посмотрела на утку, которую готовила. Утка смотрела на меня. Мы обе знали, чем это кончится, Коля помчится к маменьке, скорая ничего не найдет. Но Наталья Аркадьевна будет стонать и охать, требовать сердечные лекарства и сына рядом.
А утка засохнет в духовке, как и наш праздничный вечер, как и мое терпение, которое, честно говоря, засохло и иссякло еще год назад.
***
Собственно, план родился сам собой. Я позвонила моей школьной подруге, которая сейчас работала заведующей терапевтическим отделением. Она всегда была девочкой практичной, циничной и с прекрасным чувством юмора.
Выслушав меня, она расхохоталась так, что я услышала, как где-то на заднем плане ее муж спрашивает, что случилось.
— Слушай, — сказала она, — а давай… Что б тебе придумать такое? М-м-м… Что-нибудь не смертельное, но чтоб лежать пришлось, да?
— И чтоб он бегал вокруг, — добавила я, глядя, как Коля натягивает куртку, даже не взглянув на накрытый стол.
— Угроза выкидыша, — немедленно отреагировала Мирка. — Хотя не, ты же не беременна… Тогда… О! Вестибулярный ….! Это прекрасно!
— Звучит зловеще, — одобрила я, — а что это?
— Это… ну…
— Не, ты просто симптомы обозначь, да и все!
— Ну, это головокружения дикие, — начала перечислять Мирка. — Тошнота, встать невозможно. Лечение — только определенные лекарства и покой. Кстати, это реально бывает от стресса!
***
На следующий день, ровно через сутки после того, как Коля вернулся от маменьки, я проснулась с дикой, ну, якобы дикой, головной болью. Попыталась встать и художественно рухнула обратно на кровать.
— Варь, ты чего? — испугался Коля.
— Голова кружится и болит, — я схватилась за виски, стараясь говорить слабым голосом. — Тошнит. Ох… Не могу встать…
К его чести, Коля не раздумывал ни секунды. Вызвал скорую, потом, когда скорая сказала, что это не их случай, вызвал по моей просьбе Мирку. Подруга приехала с таким серьезным лицом, что я чуть не поверила сама, что болею.
— Так, — она щелкнула тонометром, послушала меня стетоскопом, посветила фонариком в глаза, — вестибулярный …. Варвара Сергеевна, дорогая моя, ты в последнее время стрессовала?
Я посмотрела на Колю, он тут же покраснел.
— Это лечится? — спросил он.
— Лечится, — кивнула Мирка. — Но только полным покоем. Никаких резких движений, никаких волнений. Постельный режим минимум неделю. И главное — никакого стресса! Иначе все это может перейти в хроническую форму.
***
Коля превратился в идеального мужа. Носил мне завтраки в постель, при попытке встать подхватывал под руки, читал вслух книжки. А на третий день позвонила Наталья Аркадьевна.
— Николенька, сыночек, у меня опять сердце! — причитала она, и я слышала ее голос из трубки.
— Мам, извини, я не могу приехать, — Коля говорил виноватым тоном, но довольно уверенно и твердо. — Варя болеет. Врач сказал, ее нельзя оставлять одну.
— Что за врач? — живо спросила Наталья Аркадьевна. — И какая у нее болезнь? Да небось придумала она все, чтобы ты со мной не виделся!
— Мама, — Коля вышел на кухню, но я все равно слышала, что он говорит. — Это серьезно. Вестибулярный нейронит. Она даже встать не может.
На пятый день моей «болезни» дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула. Наталья Аркадьевна влетела в спальню как фурия, в своем вечном берете набекрень, с крашеными рыжими волосами, выбивающимися из-под него, и с сумочкой, которую она сжимала как оружие.
— Ах ты, артистка! — она подлетела к кровати, ее глаза горели праведным гневом. — Думаешь, я не вижу? Думаешь, проведешь меня?
— Мама, — Коля пытался ее удержать. — Мама, тише, врач сказал…
— Какой врач? Эта твоя подружка? — Наталья Аркадьевна ткнула пальцем в сторону Мирки, которая как раз пришла меня «осматривать». — Да я таких врачей…
И тут она схватилась за сердце. Это было так театрально, так нарочито, что даже я оценила мастерство. Рука прижата к груди, глаза закатываются, колени подгибаются…
— Николушка… Сердце… Помираю…
Муж ринулся было к ней, но его опередила Мирка. Она подошла к ней спокойно, профессионально. Взяла за запястье, посчитала пульс, достала тонометр.
— Пульс шестьдесят восемь, — сообщила она бесстрастным тоном. — Давление сто двадцать на восемьдесят. Сатурация девяносто восемь процентов. Наталья Аркадьевна, у вас прекрасные показатели для вашего возраста.
— Как это… — растерялась свекровь. — Но я же… Сердце же…
— Все нормально у вас с сердцем, — отрезала Мирка. — Вы абсолютно здоровы. А вот вашей невестке действительно нужен покой. Николай, пожалуйста, проводи маму. Стресс может спровоцировать ухудшение состояния.
Я видела Колино лицо. Он смотрел на мать так, словно с нее слетела какая-то маска, которую она носила годами, а под ней оказалось совсем другое лицо, мелкое, злое, эгоистичное.
— Мама, — сказал он тихо, — мама, как ты могла?
Наталья Аркадьевна выпрямилась. Берет съехал еще больше, помада размазалась, но она держалась с достоинством генерала, проигравшего битву, но не войну.
— Я твоя мать, — сказала она. — И я имею право…
— Нет, — Коля покачал головой. — Так манипулировать мной ты права не имеешь. Уходи, мама. Просто уходи. Или… Или я больше никогда к тебе не приеду.
Она ушла. Молча и гордо. Мирка хлопнула меня по плечу и тоже удалилась, подмигнув мне на прощание. А Коля всерьез задумался…
Мы не говорили об этом, но больше он к матери так не срывался. Собственно, она и сама не звонит ему уже вторую неделю… Но поживем — увидим.
