— Янчик, а давай в кофейню сходим? Там такие эклеры, ты не представляешь! — ворковала Раиса Борисовна в телефонную трубку, ее голос лился медом.
— Раиса Борисовна, у меня дети из школы в три придут, — попыталась возразить я. — Встречать надо, обедом кормить. А у меня немытой посуды выше головы.
— А что дети? Дети сами себе разогреют! Пора уже приучать к самостоятельности, — отчитала меня свекровь, и голос ее снова стал мягким и приторным.
Я хотела что-то возразить, но Раиса Борисовна уже щебетала что-то про театр, про новую постановку. И про то, что билеты достала в третий ряд. Поэтому я просто обязана с ней пойти. Ведь мы же подруги!
К слову, теплых отношений между нами никогда не было. Шестнадцать лет подряд Раиса Борисовна называла меня «эта» и «твоя жена». И ни разу по имени.
Шестнадцать лет при каждой встрече она интересовалась, не скучаю ли я по своему родному селу. Потому что деревенскому человеку трудно адаптироваться в городе. Мол, девушка из села уехать может, а вот село из девушки — никогда. И все в подобном роде.
Причем название села она выговаривала всегда с ошибкой и вполголоса. Так, словно это был какой-то особенно позорный диагноз.
А потом умерла моя тетя Нина.
Тетя Нина была папиной сестрой, которую я видела дважды в жизни: на папиных похоронах и на своей свадьбе. Она была маленькая, сухая, похожая на осенний лист женщина. Но очень элегантная и воспитанная. Тетя Нина жила много лет за рубежом, поэтому я ее и не знала.
На папиных похоронах она была в изысканном шелковом платье и с вуалью, которая казалась совершенно неуместной в наших сельских реалиях.
Тетя Нина за столом посматривала на меня какими-то странным взглядом. А потом молча уехала, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение чего-то недосказанного.
Второй раз мы удивились на моей свадьбе, а спустя много лет она внезапно завещала мне свою однушку в центре Москвы.
Может, больше было некому, а может, она что-то заподозрила тогда, на свадьбе. Когда Раиса Борисовна громко интересовалась у гостей, есть ли у невесты хоть какое-то образование или только церковно-приходская начальная школа.
Наверное, мудрая женщина сразу поняла, как нелегко живется провинциалке со столичными родственниками. Да еще и сироте.
И вот после того, как я унаследовала квартиру, отношение Раисы Борисовны ко мне резко изменилось. Впервые за шестнадцать лет она посмотрела мне прямо в глаза. И я с удивлением увидела в них такое искреннее, такое горячее желание дружить. По наивности я обрадовалась, хотя сомнения меня все же тревожили. Что-то было неискреннее в этой душной, приторной любезности.
Свекровь меня убедила сходить в кофейню.
— Да в самом деле, — подумала я. — Да что я вижу кроме кастрюль, тряпок и стиральной машины? Иногда себя нужно баловать.
Эклеры оказались действительно хороши, нежные, в шоколадной глазури. Заварной крем таял на языке, оставляя привкус ванили. За соседним столиком сидела пара, мужчина читал газету, а женщина смотрела в окно. И оба молчали так привычно, так устало, что было ясно — они женаты лет тридцать, не меньше. Счастливая пара, утомившаяся от собственного благополучия.
— Нам с Костей, наверное, такое не грозит, — подумала я. — С Раисой Борисовной каждый день непредсказуем. Не заскучаешь.
Раиса Борисовна тем временем уплетала уже третий эклер. При этом она говорила без остановки.
— Янчик, мы ведь семья? — вдруг кокетливо спросила свекровь, промакивая губы салфеткой, — семья должна все делить поровну. Ты же согласна? Вот я думаю, зачем нам столько квартир? Три квартиры на одну семью, это же абсурд какой-то. Это же просто неприлично!
Я отложила эклер.
— В каком смысле, нам?
— Ну как же, — продолжала с энтузиазмом свекровь, — у Костика квартира, у меня квартира. Теперь вот у тебя от тетки. Я вот что подумала, Янчик, мне ведь уже шестьдесят три. Здоровье не то. Врачи говорят, море нужно. Зачем вам старая больная женщина под боком? Надо продать твою однушку, добавить немного и купить мне домик где-нибудь в Анапе. И вам вольнее без моих советов будет. Родню, говорят, лучше любить на расстоянии. А свою московскую квартиру я буду сдавать. Пассивный доход, как теперь говорят.
Она улыбнулась широко и радостно, словно только что подарила мне что-то ценное.
— Раиса Борисовна, — сказала я медленно, — это квартира тети Нины. Моей тети. Она завещала ее мне. При чем здесь вы? С какой стати мне продавать свое имущество и покупать вам дом? Хотите, продайте свою квартиру.
— Но ты же понимаешь, — голос свекрови стал жестче, — это было бы правильно. Справедливо. Ты девочка молодая, ты еще заработаешь. А мне уже не на что рассчитывать, кроме вас, детей. Думаешь, я вечная? Ну сколько мне там еще осталось? Этот домик все равно вашим будет. Не с собой же я его заберу. Будете на лето к морю ездить в свой дом.
— Нет! — это «нет», твердое и хлесткое, вырвалось у меня само собой. — Я не буду продавать квартиру.
Мед в голосе свекрови мгновенно исчез.
— Вот, значит, как? — она отодвинула тарелку с недоеденным эклером. — Вот, значит, чем ты платишь за все, что мы для тебя сделали? Приехала из своего… села! Зацепилась за моего сына! Столько лет живешь в нашей квартире… А когда я тебя о чем-то в кои-то веки попросила, ты вдруг начала все делить на «твое» и «мое». А когда столько лет в моей квартире жила, что же ты про это не вспоминала?
— В квартире вашего сына, — поправила я. — Вы снова что-то путаете. Ваш сын взрослый. Это его собственность. А я его жена.
— Не перебивай меня! — свекровь повысила голос, и пара соседним столиком обернулась. — Ты вообще кто такая? Зазналась? Давно ли тебя из помойки вытащили? Теперь у тебя есть жилье, говоришь? Так и иди туда! А здесь нечего сидеть на шее у Костика!
В глазах свекрови читалась такая ярость, такая неприкрытая злоба. Это было понятно, это было знакомо, шестнадцать лет мы так и жили. Только последние недели она стала прятать свое истинное нутро за приторной вежливостью.
А я-то, наивная, и растаяла.
— Раиса Борисовна, — сказала я, — в квартире Константина зарегистрированы я и двое моих детей. А вы зарегистрированы у себя на Бутырской. Так что если кому и идти по месту прописки, так это вам.
— Выскочка колхозная! — прошипела свекровь и вдруг схватила меня за волосы.
Я не успела увернуться. Пальцы у свекрови были сильные, она тянула меня к себе, и я видела совсем близко ее лицо, припудренное, подтянутое, с тонкими губами.
Боль была резкой и неожиданной, и почему-то в эту секунду я подумала, что тетя Нина, наверное, знала, что делала, когда писала завещание.
— Мама!
Голос Кости прозвучал откуда-то справа. Я не видела, как он вошел, но вдруг почувствовала, как пальцы свекрови разжимаются. Она отпустила меня. Костя держал мать за запястья крепко, но аккуратно.
— Костик, она меня довела! — начала Раиса Борисовна.
— Я все слышал, — муж говорил тихо, почти шепотом. — Ты мне предлагала то же самое на прошлой неделе. Продать квартиру, купить тебе дом.
— Но я же для семьи… — пискнула свекровь.
— Уходи, видеть тебя не хочу, — сказал Костя.
Она ушла, бормоча проклятия и задевая стулья. Маленькая, злая, похожая на старую ворону, у которой отняли любимую блестящую пуговицу.
— Мы ограничим общение, — пообещал он. — Телефонные звонки раз в месяц, на праздники. Не больше. Я кивнула. Надеюсь, муж выстоит под ее натиском
