— Этот ремонт когда-нибудь закончится, в конце-то концов?! — возмутилась я.
— Ремонт закончить невозможно, его можно только прекратить, — философски ответил муж.
— Саш, я домой хочу! — вздохнула я. — Потому что…
В этот момент на кухне послышался грохот, свекор будто бы нарочно громко топал и гремел кастрюлями, сковородками и прочей кухонной утварью.
— В пять утра! — я устало посмотрела на мужа. — Ну скажи на милость, ну зачем так грохотать-то?!
— Ну… он так привык, — Саша зевнул, прикрыв рот рукой. — Всю жизнь на заводе, смена в шесть, вот и…
— А я всю жизнь в рекламном агентстве! — огрызнулась я. — Смена моя начинается, когда клиент позвонит, и это, между прочим, бывает и в полночь!
Мы переехали к его отцу на три недели, пока в нашей новостройке сохла штукатурка, а мастера доделывали какие-то трубы.
— Три недели, — говорил Саша.
— Двадцать один день, — считала я, — пятьсот четыре часа, тридцать тысяч минут…
Квартира свекра располагалась в хрущевке на первом этаже, она была с видом на мусорные баки и кусты дикой малины, которая лезла в окно так настойчиво, будто хотела что-то рассказать. В прихожей пахло сапожным кремом и почему-то мятой.
На кухне висел отрывной календарь за позапрошлый год, и никто его не менял, потому что зачем, время ведь и так идет.
***
Свекор мой был человеком принципов.
— Женщина должна готовить, — вещал он за завтраком, назидательно поднимая вверх указательный палец.
— Женщина должна убирать, — говорил он за обедом и за ужином.
— Женщина не должна красить губы в цвет пожарной машины, потому что это, — и тут он делал многозначительную паузу, — неприлично.
Моя любимая помада исчезла на третий день нашего пребывания в его квартире. Я нашла ее в мусорном ведре, продезинфицировала футляр и вернула на место. На следующий день ее не было даже в ведре, она исчезла бесследно. Духи мои и тушь тоже были безжалостно выброшены.
— Они слишком сладкие, у меня от них голова болит, — объяснил Геннадий Павлович за ужином, не глядя на меня.
При этом он обращался исключительно к Саше, будто я была предметом мебели, который вдруг начал издавать неподобающие запахи.
***
В этот вечер я решила поговорить с мужем.
— Саш, — сказала я, — твой отец выбросил мою помаду.
— Может, случайно? — отозвался Саша.
— Ага, случайно, — хмыкнула я, — и духи тоже случайно. И тушь, которая ему тоже, видимо, показалась слишком вызывающей.
Саша вздохнул. Он вообще много вздыхал в те дни, и в каждом вздохе читалось: потерпи, это временно, он же старый человек, он же мой отец.
— Может, поговоришь с ним? — спросила я, уже заранее зная ответ.
— Аль, ну что я ему скажу? — пробормотал муж. — Он так воспитан. Ну и, в конце концов, мы находимся на его территории.
***
— Ладно, на его территории, так на его территории, — подумала я и решила терпеть.
Но Геннадию Павловичу всегда и все было не так.
Как-то я собиралась на важную встречу. Свекор проходил мимо, заметив меня, он встал в дверях и принялся смотреть на то, как я делаю макияж.
— Опять губы намазюкала, — поморщился он, — а глаза-то, глаза… Ты на дискотеку, что ли, собралась?
Я промолчала.
— От женщины яблоком должно пахнуть, — продолжил свекор, — а от тебя чем? С тебя же штукатурка вот-вот посыплется!
Я снова промолчала.
— А юбка твоя… — свекор покачал головой. — По колено юбки должны быть, а не по это самое.
Я мило улыбнулась ему и направилась к входной двери. Свекор пошел за мной.
— А каблуки-то… — проворчал он. — Такими каблучищами и прибить можно! И вообще, ты цокаешь как лошадь, соседи снизу жалуются!
Я выскочила за дверь и перевела дыхание.
Вечером Геннадий Павлович пожаловался мужу, что я его не уважаю.
***
— Аль, ну потерпи, — попросил меня Саша, — полторы недели всего осталось.
— Я чувствую себя заложником, Саш, — призналась я. — Я понимаю, что со своим уставом в чужой монастырь не идут, но, Саша! Я не обязана носить юбки в пол, опускать глазки и ходить без косметики только потому, что мой вполне пристойный внешний вид не устраивает твоего отца!
Муж только руками развел, но с отцом все-таки поговорил. Несколько дней Геннадий Павлович ко мне не придирался, а потом все началось снова.
— Ты слишком громко гыгычешь! — заявил он мне. — Весь подъезд слышит! И не стыдно?
— Ты громко слушаешь музыку! — упрекнул он меня в следующий раз.
На сей раз я молчать не стала.
— Я слушаю музыку в наушниках, — ответила я. — Вам все равно слышно, что ли?
Он помолчал немного, а потом выдал:
— Все равно слышно! И все какую-то ерундистику слушаешь западную. Вот зачем тебе это?!
— А что? Я не имею право слушать то, что мне нравится? — поинтересовалась я.
Зря я это сказала. Потому что свекор мой смотрел все ток-шоу и, разумеется, был в курсе всех дел. Что тут началось!
Раскричавшись и наклеив на меня все мыслимые и немыслимые ярлыки, Геннадий Павлович сердито закрылся в гостиной. Гнев на милость он сменил только утром, когда я подала ему на завтрак его любимую овсяную кашу с маслом.
***
Пару дней спустя я, уединившись в бывшей Сашиной комнате, вела переговоры с заказчиком по видеосвязи. Нашу компанию ждал крупный контракт, и вся команда была на связи. Я как раз объясняла концепцию, когда дверь вдруг распахнулась.
— Александра! — рявкнул Геннадий Павлович. — Почему у тебя посуда не помыта?!
— Я на совещании, — прошипела я.
— Мне плевать на твои совещания! В доме должен быть порядок!
Он кричал еще что-то про бардак, про невесток, которые только и умеют, что в компьютер пялиться, про то, что в его время женщины знали свое место…
Коллеги молчали. Заказчик молчал. Я тоже молчала, потому что если бы открыла рот… Ох, не знаю, что бы из него вылетело…
Когда он наконец ушел, я извинилась перед всеми и отключилась.
***
Вскоре пришел с работы Саша. Я ждала его в спальне, наверное, у меня было такое лицо, что он нерешительно остановился на пороге.
— Что случилось? — спросил он. — На тебе лица нет…
Ну я и рассказала. Про совещание, про крики, про то, как смотрели на меня коллеги, как заказчик потом написал в чат «надеюсь, у вас все в порядке», как мне было стыдно.
— Поговори с ним, — потребовала я. — Вот прямо сейчас. Или… Саш, или я не знаю, что я сделаю.
Саша поговорил. Ну, то есть поговорил по-своему, мягко, деликатно, чуть ли не извиняясь.
— Папа, она работает, — сказал он.
— И что? — последовал грозный ответ.
— Ну как что? Она тоже деньги зарабатывает, старается…
— Ой, не смеши меня! — свекор рассмеялся, и смех его прозвучал как блеяние. — Работает она… зарабатывает… Работа у женщины — дом. Все остальное — баловство. Так было в мое время. А ты… Разбаловал ты ее, Санька, вот что я тебе скажу!
Саша в ответ промолчал.
— Ясно-понятно, — подумала я и принялась собирать вещи.
— Аль… — сказал вошедший муж. — Я поговорил с папой, но, может, ты просто потерпишь? Осталось всего-навсего… А что ты делаешь?
— Ухожу, — отрезала я.
— А… Э… куда? — пролепетал муж.
— В нашу квартиру.
— Да ты что? — испугался Саша. — Там же спать негде, там…
— Тишина, — закончила я, — и там моя территория. А значит, и мои правила. Понял?
— Аля! — Саша умоляюще посмотрел на меня. — Ну остались же считаные дни! Ну ведь можно же чуточку потерпеть!
— Нет, — сказала я, — нельзя.
И я уехала домой. А на следующий день приехал Саша. Он ничего не сказал, но, судя по выражению его лица, ему, вероятно, за это время тоже пришлось наслушаться всякого.
Ремонт мы вскоре закончили. А о том, как мы жили в квартире Геннадия Павловича, ни он, ни я стараемся не вспоминать.
