— Он поживет у нас пару дней, — сказал Никита совершенно спокойным тоном.
Обычно так говорят о погоде или о том, что хлеб закончился. Никита не спрашивал разрешения, он утверждал, ставил меня перед фактом. Никита всегда был для всех милым и удобным. Все три года, которые мы прожили вместе, правда, расхлебывать в итоге приходилось мне.
В тот момент я пересаживала фиалку. Она была единственным живым существом, можно сказать, питомцем, который умещался в нашей студии. Моей студии, купленной до брака.
Я мечтала, что вместе с мужем мы накопим на жилье побольше и совместно приобретем хотя бы однушку. А может, и двушку. Но с моим мужем накопить было просто нереально. Душа нараспашку, у него постоянно все брали в долг. И, конечно же, не возвращали.
Я обернулась и увидела Андрея, закадычного дружка моего Никиты. Он стоял в коридоре, огромный, как платяной шкаф. Которого у нас, кстати, не было, потому что некуда было ставить.
— Здорово, Ален, — сказал Андрей и шагнул в квартиру.
Наша студия, которая и без того напоминала купе поезда дальнего следования, сразу сделалась похожа на камеру хранения.
— Пару дней — это ведь так мало, — продолжал Никита.
— Пару дней можно потерпеть что угодно, — подумала я. — Например, зубную боль, свекровь, даже ремонт у соседей сверху.
Но вслух я ничего не сказала, просто кивнула. Никита просиял. Он всегда так искренне, так по-детски радовался, когда все складывалось так, как он хотел. И при этом никто не ругался.
Никита побежал доставать раскладушку, она была старая, еще бабушкина. Со ржавыми пружинами, которые «пели» по ночам, как целый рой комаров. Андрей брезгливо и недоверчиво посмотрел на нее, но промолчал. И это молчание, как я поняла потом, было только началом.
Прошла неделя, потом вторая, Андрей съезжать и не думал. Он не просто жил, он обживался.
Сначала появились его тапочки у двери, здоровенные, сорок пятого размера, похожие на два выброшенных на берег ботинка с затонувшего корабля. Потом его кружка с надписью «Лучший менеджер».
Потом появился его запах, тяжелый, мужской. Запах человека, который экономит на дезодоранте и геле для душа, а еще на мыле и воде. И не считает это проблемой, может, даже и достоинством.
Наша студия пропиталась этим запахом насквозь, я открывала окна даже в октябре, когда ветер с Невы пробирал до костей. Но это не помогало. Для меня этот запах был большей проблемой, чем сквозняки. Я вообще не выношу запаха немытого тела.
— Ален, а что на ужин? — спросил Андрей как-то в пятницу вечером, не отрываясь от телефона.
Он лежал на раскладушке, которая жалобно скрипела под его весом, и что-то читал в ленте.
Это его «Ален» прозвучало так по-хозяйски, словно мы были женаты лет двадцать, а я всю жизнь только и делала, что кормила его ужинами.
— Я не знаю, — сказала я. — Что ты себе приготовишь?
Он поднял на меня глаза. И в них было такое искреннее недоумение, такая неподдельная обида, что я даже растерялась на секунду.
— Так ты же всегда готовила. А что сегодня-то случилось? Никита говорил, у вас в семье принято, что жена готовит.
Никита в этот момент был в душе и ничего не слышал. Он никогда не умел говорить «нет», сколько я его знала. Самое интересное, что он не видел в этом проблемы. Наоборот, он гордился своей безотказностью, наверное, считал ее добродетелью и великодушием.
Я не стала скандалить на этот раз.
Я просто пошла и приготовила ужин — суп из пакетика и сосиски. Потому что на большее не было ни сил, ни желания. Андрей съел три порции и сказал, что неплохо бы мяса завтра навернуть, а то от этих сосисок изжога.
На четвертой неделе он заговорил о хорошей кровати. Мол, кости болят на раскладушке спать.
— Слушай, Никит, — сказал он, когда мы втроем сидели в нашем крошечном закутке для приема пищи, именуемом «кухней».
Его локти занимали весь стол.
— Я так больше не могу, — пожаловался Андрей. — Спина отваливается. Надо нормальную кровать купить.
— Кровать? — переспросила я, хотя прекрасно все расслышала.
— Ну да, — ответил Андрей. — Можно даже недорогую. Я адрес магазина скину.
Никита снова промолчал. Он не смел возразить, но я чувствовала, что он возмущен не меньше моего.
— Андрей, — сказала я, понимая, что от мужа помощи ждать бесполезно, — а когда ты планируешь съехать?
Андрей посмотрел на меня очень удивленно, потом на Никиту.
— В смысле?
— В прямом, — ответила я. — Прошел месяц. Ты говорил, что к нам на пару дней.
— Ален, ну ты чего начинаешь-то? — он улыбнулся, тошнотворно снисходительно.
Как-то по-барски, с великодушием к неразумной женщине.
— Я же ищу варианты. Сейчас с жильем, сама знаешь, не просто.
— А хочешь, я тебе помогу? — сказала я.
Никита, наконец-то, решил поучаствовать в разговоре.
— Ален, может, не сейчас?
— А когда, Никит? — спросила я. — Когда он сюда жену приведет и детей заведет?
Андрей хмыкнул.
— Никит, уйми жену, а? Почему она лезет, когда мужчины вопросы решают? Не позволяй из себя половую тряпку делать. А то совсем на шею сядет. Ну, чего молчишь? Или ты «подкаблук»?
И мой Никита, с которым мы три года были женаты, с которым собирались заводить детей, вдруг кивнул и сказал:
— Ален, правда. Давай потом.
Я встала из-за стола. Никита вжался в стул и смотрел на меня с ужасом, потому что знал уже, что сейчас будет.
— Значит, так, мальчики, — сказала я. — Это моя квартира. Я ее на свои деньги покупала еще до того, как встретила Никиту. Три года я платила ипотеку. Во всем себе отказывала, не ездила в отпуск.
— Ален, — пискнул муж.
— Не перебивай! — рявкнула я. — Я не закончила.
Андрей хохотнул.
— О, понеслось! Семейные разборки! Бабий бунт!
— Вот именно, — сказала я. — Бунт! Собирай вещи. Точнее, оба собирайте.
Андрей с Никитой враз примолкли. Ухмылка сползла с лица Андрея.
— Ты серьезно? — спросил Никита.
— Абсолютно, — ответила я.
— Андрей — мой друг! — попытался возразить муж. — Не могу же я его выставить!
— А я могу, — ответила я. — На правах хозяйки квартиры. И тебя с ним заодно! Так что выбирай. Но имей в виду, назад ты потом не вернешься. Я тебя не пущу.
Андрей презрительно посмотрел на меня и поднялся. Он был красный, потный, глаза стали маленькие и злые.
— Ну ты и истеричка, — сказал он. — Никит, пойдем отсюда. Найдем нормальное место. Одумается, сама приползет. Сейчас вон сколько баб одиноких, только рады будут, если на них внимание обратишь.
Никита посмотрел на меня долго и тяжело, будто хотел что-то сказать. Но я не поняла, что значил этот его взгляд. Потом он встал и пошел за Андреем, как собачонка.
Хлопнула входная дверь. Фиалка на подоконнике вздрогнула и уронила один лепесток.
С той поры прошло три дня. Никита не объявлялся, наверное, Андрей не разрешал. А тут вдруг под вечер решил позвонить, видимо, тайком от своего авторитетного друга.
— Ален, — сказал Никита, и голос у него был как у ребенка, который разбил мамину вазу и теперь не знал, что теперь делать. — Ален, я погорячился. Андрей уже нашел комнату. Можно я вернусь?
За окном шел мелкий, октябрьский дождь. Город за стеклом казался акварелью, которую кто-то нечаянно смазал рукавом.
— Нет, — сказала я. — Нельзя. Я подала на развод.
Никита долго молчал. И я даже успела подумать, что связь оборвалась. Но потом услышала его частое, сбивчивое дыхание, он всхлипывал…
Больше Никита не звонил. Видимо, побоялся выглядеть «тряпкой» и «подкаблучником» в глазах дружков.
