— Вы что себе позволяете? Кто вам дал право лезть в нашу семью?
Ольга буквально сверлила меня взглядом. Не опуская глаз, я твердо сказала:
— Я спрашиваю о синяках на руках Риты. Я ее педагог, а право, как вы изволили выразиться, лезть в вашу семью мне дал закон. Если ребенок подвергается насилию…
— Ваше дело — учить ее бренчать на пианино! — она перебила меня. — А все остальное вас не должно касаться.
— Еще как должно, — возразила я. — Так откуда синяки у нее?
Тут муж Ольги Геннадий что-то ей шепнул, и они вышли. Отсутствовали они минут пять, а когда вернулись, женщина выглядела уже немного спокойнее.
— Она очень… нервная, — сказала Ольга, — когда у нее что-то не получается, она сама себя щиплет. Вот оттуда и синяки.
Несмотря на то что говорила женщина очень уверенно, я почувствовала подвох. Но права вести «допрос» дальше у меня не было…
Рита появилась в моем классе в сентябре. Она была не просто худенькая, а какая-то прозрачная. И глаза у этой тихой одиннадцатилетней девочки были совершенно взрослыми, серьезными.
А когда она села за инструмент и заиграла Чайковского, я, честное слово, чуть не задохнулась. Потому что это было удивительно тонко прочувствованное, смелое, взрослое исполнение.
— Кто тебя учил раньше? — спросила я после первого урока.
— Мама.
Одно слово. Прозвучало оно сухо, отрывисто. А вскоре я узнала, что ее мамы не стало два года назад. Отец Риты ушел из жизни еще раньше, и ее взяли к себе дальние родственники, троюродная тетка с мужем, которые до того, кажется, и не подозревали о ее существовании.
***
Несколько недель спустя я заметила у Риты синяки. Сначала на запястьях (будто кто-то сжимал их слишком сильно), потом на предплечьях. Рита старательно натягивала рукава свитера, прятала руки, а когда я спрашивала, молчала. И молчание это было громче любого крика…
— Рита, — сказала я однажды после урока, — ты можешь мне рассказать. Я не буду ругаться. Я хочу помочь.
Она подняла на меня глаза, и я увидела в них такую усталость, какой не бывает у детей.
— Лешенька не спит по ночам, — сказала она после долгой паузы, — я с ним сижу. А он меня иногда щиплет.
— Лешенька?
— Их сын, — пояснила Рита, — ему четыре месяца. Тетя Оля говорит, что я должна помогать, потому что они меня кормят и одевают.
— Вот те на… — подумала я. — Эта девочка с ее удивительным даром каждую ночь качает чужого младенца, потому что его родителям лень вставать… И он ее щиплет. Ну да, конечно. Расскажите это кому-нибудь другому.
— А уроки когда делаешь? — спросила я.
— Когда успеваю, — Рита пожала плечами, — иногда не успеваю.
Вот тогда я и решила поговорить с ними. Зря, конечно. Но я-то, наивная, думала, что поговорю с ними по-человечески, объясню, что ребенку нужен отдых, что у нее талант, что нельзя так… Мне-то казалось, что они просто не понимают или, может быть, не замечают.
Все они прекрасно замечали.
***
После того разговора Ольга написала на меня жалобу директору, в которой указала, что я вмешиваюсь в личную жизнь семьи, что веду себя непрофессионально, что психологически давлю на ребенка. Директор Зинаида Петровна, женщина мудрая и битая жизнью, была моей давней приятельницей.
Она вызвала меня к себе и спросила:
— Вика, ты хоть понимаешь, во что лезешь?
— Понимаю, — отозвалась я.
— И все равно лезешь?
— А ты смогла бы не лезть? — вскинулась я. — Они ее бьют, я уверена! А может, и не только бьют…
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула и сказала:
— Хорошо… Делай что должна. Но только аккуратно, ладно?
Я старалась. Я фиксировала Ритины синяки, записывала ее «показания», которые, к слову, она давала очень неохотно… Да, действительно, приемные родители заставляли ее сидеть ночами с их ребенком. И да, действительно, они ее били за малейшую провинность.
Я ждала подходящего момента, потому что понимала, если вызвать опеку раньше времени, если не собрать достаточно доказательств, эти люди наверняка выкрутятся.
***
Подходящий момент вскоре наступил. Когда Рита пришла на урок, я заметила, что половина ее лица была синей. Опухшее веко, разбитая губа, ссадина на скуле… Она бубнила что-то про лестницу, про то, что споткнулась, но руки ее тряслись так, что она не могла играть.
— Так, все. Хватит, — сказала я, — больше ты туда не вернешься.
Я позвонила в опеку прямо при ней.
Потом в полицию. Потом сидела с ней в кабинете, пока люди из опеки составляли протоколы и задавали вопросы. Я все время держала ее за тонкую, холодную руку, на которой все еще виднелись следы чьих-то пальцев…
Два дня спустя ее забрали в приют. Разумеется, временно.
***
Геннадий позвонил мне вечером того же дня.
— Ты что наделала-то, а?! — с места в карьер начал он.
Он был очень сильно нетрезв, и на секунду меня накрыло дежавю. Двадцать лет назад мой бывший звонил мне и орал на меня за то, что я посмела подать на развод и на раздел имущества.
— Что ты наделала?! — вопил он тогда. — Ты все отняла у меня, все!
Но я уже была не та.
— Что вы хотели? — спокойно спросила я.
— Что я хотел… — передразнил Геннадий. — Да не прикидывайся ты! Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Мы же в ее квартире живем! Это ее квартира, родительская! Нас же теперь выселят!
Ну вот, все и встало на свои места… Не ребенок им был нужен, а квартира. Трехкомнатная квартира в центре, доставшаяся Рите от родителей. Они ее взяли, чтобы жить в ее квартире, использовали ее как бесплатную няньку и били, когда она не справлялась.
— Имейте в виду, что звонок записывается, — сказала я, — так что вы хотели-то?
Он грубо выругался и бросил трубку.
***
На следующий день я написала заявление в прокуратуру. Ну а потом начались мои хождения по мукам — в опеку, в комиссию по делам несовершеннолетних, в суд… Они писали жалобы на меня, на опеку, на всех подряд. Но факты были неопровержимыми: ребенок был избит и истощен.
Я представила в суд не только справки от врачей, нашлись и свидетели — соседи, которые слышали Ритины крики.
Вскоре их лишили опекунства. Судебное заседание длилось два часа. Ольга рыдала и клялась, что любит Риточку как родную, а Геннадий сидел с каменным лицом и смотрел на меня так, будто хотел прибить на месте.
Может, и хотел… Как бы то ни было, суд принял решение в мою пользу. Через месяц их выселили из квартиры.
***
А вскоре я подала документы на удочерение. Риту я забрала из приюта в день, когда ей исполнилось двенадцать. Она вошла в мою квартиру, маленькую и тесную, совсем не похожую на ту, родительскую, и остановилась на пороге комнаты, которую я для нее приготовила.
— Это мне? — спросила она шепотом.
— Тебе.
Там был старый диван, письменный стол с настольной лампой, полки с книгами и пианино. Мое старое, видавшее виды пианино, которое я притащила из нашей ДМШ, потому что там его все равно списывали.
Рита подошла к нему, подняла крышку, провела пальцами по клавишам и заиграла. Не Чайковского, а что-то свое, робкое, но светлое. Бывшие опекуны еще долго писали жалобы на меня, на суд, на весь белый свет. Но это было бесполезно. Я рада, что смогла вытащить эту девочку из лап корыстной родни
