— Рома, у тебя есть другая семья? — спросила я тогда.
Мой голос был на удивление чужой и спокойный, будто все это происходило не с нами, а в какой-то параллельной реальности. Будто я была не участником, а зрителем в этом театре абсурда. Неужели я когда-нибудь могла предположить, что после двадцати восьми лет брака с нами такое случится?
Муж молчал. И все вокруг было так обыденно, привычно, что ли, так обжито. Наша квартира, старый диван в гостиной, на нем мой Рома по воскресеньям валялся, закинув ноги на подлокотник, и храпел в потолок.
Ничего не изменилось, кроме той информации, которая всплыла так внезапно.
Я разбирала вещи мужа, хотела отнести его зимнюю куртку в химчистку. И вдруг из внутреннего кармана выпала фотография мальчика лет десяти. Темноволосый, с Роминым подбородком и Роминой же манерой щуриться на солнце.
А на обороте подпись: «Папочке от Степы, с любовью». И прошлогодняя дата.
Знаете, бывают такие моменты, когда мир вокруг продолжает существовать в отрыве от тебя. Все так же тикают часы на кухне, за окном орет соседский кот, пахнет супом, который я поставила вариться еще с утра.
А ты стоишь, будто в вакууме, и понимаешь, что твоего прежнего мира больше нет. Возможно, никогда и не было.
— Я хотел тебе сказать, — начал Роман.
Я даже засмеялась, потому что эта фраза, этот его жалкий заход был настолько предсказуем, что хотелось выть.
— Когда? — спросила я. — Когда ты хотел мне сказать, Рома? Когда мы Олега в армию провожали? Когда Машу замуж выдавали? Когда твоя мать умирала, и я три месяца ночевала у ее постели в больнице? А ты в это время чем был занят?
Он пожал плечами. Этот безразличный ленивый жест я запомню, наверное, навсегда. Такой привычный, словно я спросила его, будет ли он ужинать.
— Меня все устраивает, — сказал он наконец.
— Знаешь, я вдруг поняла, что за все эти годы, за всю нашу совместную жизнь с ее ремонтами, дачными грядками, родительскими собраниями и новогодними столами я совершенно не знала человека, с которым делила свою жизнь, — сказала я. — То есть знала, конечно, что ты храпишь, когда спишь на спине. Что не выносишь вареный лук. И что у тебя дергается левый глаз, когда ты врешь. Но вот этого, главного о тебе я не знала.
— Не драматизируй, — сказал муж с таким равнодушием, будто муху смахнул. — Зачем что-то менять?
— Давай разведемся? — сказала я все так же спокойно.
И даже сама удивилась, как легко это вышло. Словно я предлагала сходить за хлебом.
Муж такого поворота, видно, не ожидал. И начал юлить, он ерзал на стуле, глаза забегали.
— Как у тебя все просто, — сказал он. — А совместно нажитое имущество? Или ты хочешь поделить квартиру, дачу? Нельзя же вот так рубить сгоряча. А дети? Они что скажут? Им это каково будет принять? Ты о детях подумала?
Я усмехнулась:
— Дети? Наши дети давно выросли и живут своими семьями.
— У нее, кстати, проблемы, — вдруг сказал муж.
И в голосе прозвучала озабоченность, он был озабочен проблемами той, другой женщины.
— Она квартиру потеряла, кредиты какие-то… Живут сейчас в общаге с сыном.
Я молча смотрела на него и думала: «Вот интересно, когда он на мне женился, уже знал, что заведет вторую семью? Или это приходило постепенно, как седина в бороду?
Прошла неделя. Мы существовали в квартире параллельно, как два поезда на соседних путях. Вроде бы рядом, а до друг друга не дотянуться. Я готовила себе отдельно, спала в Машиной комнате, разговаривала с мужем только по необходимости.
А потом раздался звонок в дверь.
Я открыла. На пороге стояла женщина лет сорока, крашеная блондинка с неопрятной прической, в дешевой куртке из искусственной кожи. Рядом с ней топтался мальчик с фотографии, только уже без той улыбки и с какой-то взрослой угрюмостью в глазах.
— Вы Ольга Николаевна? — спросила она, и я кивнула, потому что вдруг лишилась дара речи. — Я Марина. Думаю, вы уже в курсе.
Она вошла, не дожидаясь приглашения. И я машинально отступила, пропуская ее и мальчика в прихожую. Пахло от нее какими-то сладкими дешевыми духами. Из тех, что продают в переходах метро.
— Раз уж вы все знаете, — сказала она, оглядывая нашу квартиру с выражением оценщика на аукционе, — я подумала, зачем нам всем эти сложности? Степе нужны нормальные условия. Комната в общаге — это не жизнь для ребенка.
Я смотрела на нее и пыталась понять, она сейчас это серьезно? Эта женщина действительно стоит в моей прихожей и предлагает… жить всем вместе?
— Вы хотите сказать… — начала я.
— Я хочу сказать, что Роман здесь прописан, — перебила она, и голос ее стал жестче. — И его сын имеет право жить с отцом. Почему бы нам всем не жить вместе? Квартира-то большая.
И тут из комнаты вышел Роман.
Вы знаете, я много чего ожидала. Что он начнет оправдываться, что попытается ее выставить, что хотя бы изобразит удивление. Но он посмотрел на меня с таким снисходительным выражением, почти жалостливым, и сказал:
— Оля, ты пойми, я же ничего такого не делал. Не прописывал сюда ребенка, не приводил Марину. Ждал, пока наши дети вырастут. Я, можно сказать, благородно себя вел.
— Благородно?
Я засмеялась. Потому что это слово в его устах в этой ситуации было настолько чудовищным, настолько абсурдным, что иначе реагировать я просто не могла.
— Короче, — Марина повернулась ко мне. — Если вы будете упираться, мы въедем сюда без вашего разрешения. Роман имеет право. И его сын имеет право.
— Выйдите, — сказала я. — Выйдите из моего дома.
— Это не только ваш дом, — усмехнулась Марина.
Я схватила ее за локоть, она вырывалась, мальчик начал плакать. Роман что-то говорил, но я уже не слышала. Я тащила эту женщину к двери, а она упиралась и шипела что-то про суд, про права, про то, что я еще пожалею.
Когда дверь захлопнулась, я повернулась к Роману.
— Это только начало, — сказал он. — Она не отступит.
В его голосе не было ни угрозы, ни сожаления, простая констатация факта. Как прогноз погоды.
Я позвонила сыну в тот же вечер. Говорила долго, сбивчиво, иногда плакала, впервые за все эти дни. Олег слушал, молчал, только дышал в трубку. И это его дыхание успокаивало меня больше, чем все слова на свете.
— Мам, — сказал он наконец. — Я завтра приеду.
Он приехал утром на машине, злой и решительный. Молча прошел в комнату, где Роман смотрел телевизор. Выключил его и сказал:
— Собирай вещи. У тебя час.
— Олег, ты не понимаешь… — начал Роман.
— Я все понимаю, — перебил сын. — Час! Потом я вызываю полицию.
Роман, конечно, тянул время, копался, искал какие-то бумаги. Несколько раз подходил ко мне, пытался что-то сказать. Когда дверь за мужем закрылась, Олег сел рядом и обнял меня.
— Мам, продавай квартиру, — сказал он. — Переезжай к нам с Настей. Начнешь сначала.
Я посмотрела на него, на моего мальчика, который вырос таким правильным, таким надежным. И кивнула.
Мне было пятьдесят четыре года, и я понятия не имела, что будет дальше. Впрочем, мы никогда не можем этого предугадать.
