— Никуда не поедешь, ты должна меня обслуживать, а не свою мамашу! — заявил мне Сережа. — Если ей так плохо, не может жить одна, есть дома престарелых.
— Интересно, а что скажешь, если когда-нибудь наш ребенок предложит тебя туда отправить? — заметила я.
— Что с ней там может случиться? Подумаешь, был инс ульт! — возмутился мой муж. — Ее выписали, значит, здорова. Пусть расхаживается.
Все это я слушала уже несколько месяцев. После маминой выписки из больницы муж почему-то решил, что больше можно не стесняться. И высказывал мне свое недовольство по полной программе.
А мама… она просто ждала каждую пятницу. Терпеливо, как человек, запертый в четырех стенах.
— Алисочка, девочка моя, ты же понимаешь, что я не могу больше одна? — мамин голос в трубке пропадал, срывался. — Вчера опять головокружение было. Час сидела на полу в ванной, пока в себя не пришла, за раковину держалась, еле поднялась… Но ты не волнуйся, я же крепкая, как сибирский кедр, помнишь, папа так говорил?
Я стояла и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, неотвратимо разрывается. Тонкая нить, которой я пыталась связать два мира, здесь, где муж отмерял мою любовь порциями домашней еды и выглаженными рубашками, и там, в трех часах езды, где мама училась ходить заново после инсульта.
— Мамочка, я приеду завтра, как и всегда. В пятницу вечером сяду на электричку…
— А Сережа? — в ее голосе мелькнула интонация, которую я помнила с детства, смесь надежды и готовности к разочарованию. — Ему ведь это не понравится? И почему на электричке, у вас ведь машина есть.
— Мам, я не могу ее брать, бензин дорогой, — соврала я. — Электричкой быстрее. И ты не будешь переживать, что в аварию попаду.
Сережа в этот момент сидел в гостиной, изучая какие-то бумаги, но я знала, слышит каждое слово. У него был особый талант, присутствовать незримо, как радиация, которую не видно, но которая медленно выжигает все живое. Вот и теперь уши навострил, как локаторы, ждет любого моего прокола, чтобы вставить слово.
Началось это полгода назад, когда маму выписали из больницы.
Первые недели он еще изображал понимание, кивал сочувственно, даже предлагал нанять сиделку. Но когда я стала ездить каждые выходные, что-то в нем изменилось.
Или, наоборот, проявилось то, что всегда было, просто пряталось за букетами на годовщины и умением красиво говорить тосты.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он как-то, и в его голосе была такая уверенность в собственной правоте, что на секунду я засомневалась. — Семья — это мы. Ты и я. А не твоя мать в другом городе.
— И что прикажешь делать? Бросить ее там, пусть выживает как хочет? — поинтересовалась я. — Сереж, человек после больницы.
Я тогда попыталась объяснить. Рассказала про то, как она одна растила меня после смерти отца, работала на двух работах, чтобы я могла учиться музыке. Продала бабушкины серьги, единственную ценность, когда мне понадобилась операция.
Он слушал с тем особым выражением лица, которое означало: я жду, когда ты закончишь эту чепуху.
— Это все было давно, — сказал он наконец. — Сейчас у тебя другие обязанности. Ты жена. Должна быть дома и заботиться обо мне: готовить , стирать и так далее.
— и наплевать на мать, — продолжила я этот логический ряд. — Сережа, а не ты ли к своей мамочке летишь по первому зову? Везешь ее на дачу на машине, чтобы не тряслась в автобусе. А моей маме даже выход из дома недоступен. Это, по-твоему, справедливо?
— Ты снова переводишь все на мою маму, — обиделся он. — Но она с нами в одном городе, а твоя у черта на рогах.
Сначала были просто упреки. Потом — демонстративные вздохи над невыглаженными рубашками (хотя я успевала все подготовить до отъезда). Потом начался настоящий саботаж.
В первую пятницу октября я не нашла ключи от машины.
Искала час — под диванными подушками, в карманах всех курток, даже в морозилке проверила (мало ли, рассеянность). Сергей сочувственно помогал искать, предлагал вызвать такси до вокзала. Ключи нашлись в воскресенье вечером в кармане его летней куртки, убранной в кладовку. Конечно же, совершенно случайно.
Во вторую пятницу я не смогла уехать на машине, бензина хватило только выехать со двора и я заглохла посреди перекрестка.
Сергей героически «спас» меня, притащил канистру, долго возился с заливкой, сокрушался, что я такая забывчивая. Хотя я точно помнила, в четверг вечером бак был полон наполовину.
В третью пятницу он устроил скандал. Театральный, с битьем кулаком по столу и патетическими монологами о том, что я разрушаю семью. Кульминацией стала фраза:
— Если ты сейчас уедешь, можешь не возвращаться!
Я уехала, прихватив с собой некоторые вещи.
Мама встретила меня на пороге, держась за косяк. Похудела еще больше, но глаза горели прежним огнем, было видно, она не сдается. У меня немного отлегло от сердца.
— Плохо выглядишь, — сказала она вместо приветствия. — Садись, чай заварю. Настоящий, с душицей, помнишь, ты в детстве делала?
Мы сидели на ее крохотной кухне, где каждая вещь помнила еще папу, и молчали. Она не спрашивала, почему у меня опухшие глаза. Я не рассказывала, почему приехала с одной сумкой, в которой было белье на неделю.
— Останешься? — спросила она наконец.
— Если можно.
— Глупая ты, Алиска, — сказала она с такой нежностью, что я расплакалась. — Но правильная. Я тоже от твоего отца однажды ушла. На три дня. Он потом полгода посуду мыл и полы драил. Правда, позже опять начал чудить… Но это уже другая история.
Сергей позвонил в воскресенье вечером. Голос был таким буднично-требовательным, будто я в магазин вышла и задерживаюсь:
— Ну все, Алиса, хватит дуться. Твоя истерика затянулась. Возвращайся, у меня рубашки кончаются.
— Я не дуюсь, Сереж. Я думаю.
— О чем тут думать? Я же сказал, больше не буду возражать. Езди к своей матери, раз тебе так приспичило.
Я посмотрела на маму, она сидела в кресле у телевизора, но я знала, она слышит все. И вдруг я поняла, дело не в том, что Сергей прятал ключи или сливал бензин. И даже не в том, что он считал меня обслугой. Дело в том, что все эти годы я позволяла ему так считать.
Молча глотала его «ты должна», переделывала себя под его представления о правильной жене, задвигала собственную жизнь на задний план.
— Знаешь, Сереж, я подумаю. Но не уверена, что хочу возвращаться к человеку, который воспринимает заботу о больной матери как личное оскорбление. Да и вообще считает, что его обслуживание — это прямо-таки мечта любой женщины.
Он начал что-то говорить про семейные ценности, про то, что жена должна ставить мужа на первое место, но я положила трубку.
Мама из своего кресла тихо сказала:
— Правильно, девочка. Только вот думать тут особо не о чем. Человек, который бензин сливает, чтобы ты к матери не ездила… Это же не муж. Это преступник.
И я осталась, четко понимая, что домой уже не вернусь. Завтра подам на развод и заберу свои вещи. А как иначе?
