Лариса в свои пятьдесят восемь до сих пор жила в родительском доме. Когда ей было двадцать, это казалось временным. В тридцать — неудачей. В сорок она перестала об этом думать, потому что заболел отец. А в пятьдесят восемь она поняла: это и есть ее жизнь.
Не черновик, не подготовка к чему-то настоящему. А просто жизнь, дом, яблони, варенье в погребе.
Варенье она варит каждый год из крыжовника, малины, яблок, ставит банки на полки, но его никто не ест.
Отец умер, мать почти не ест сладкого. Сама Лариса следит за сахаром, но каждое лето она снова стоит над тазом, помешивает варенье, снимает пенку. Это особый ритуал, как будто если она перестанет варить варенье, то вся ее жизнь окажется напрасной.
Хотя, может, она и так напрасная. Но Лариса старалась об этом не думать.
Вера — ее младшая сестра. Между ними семь лет разницы. В детстве это казалось много. Лариса уже читала «Войну и мир», а Вера — сказки. Лариса поступала в институт, а Вера таскала у нее помаду и размазывала по щекам, как индеец.
Потом они выросли, и разница в возрасте вроде бы стерлась. Сейчас обеим за пятьдесят.
Но нет, Вера так и осталась младшей. Той, которой можно больше, той, которую прощают, той, которая берет чужое и искренне не понимает, почему это плохо.
Вера уехала из дома в восемнадцать. Сначала в Москву учиться, потом неудачно вышла замуж. Потом еще раз и тоже неудачно.
Родила двоих детей, которые выросли и уехали в Германию. Теперь они звонят на Новый год и присылают фотографии внуков, Лариса никогда не видела.
А Лариса осталась в родительском доме, и с тех пор в ее жизни ничего не изменилось.
Когда отец заболел, вопрос о том, кто будет ухаживать, даже не стоял. Конечно, Лариса. Она же одна, у нее же нет своей жизни.
Вера приезжала только по выходным, привозила апельсины. У отца была аллергия на цитрусовые, он от них отекал, но Вера каждый раз забывала. Или не забывала, а просто покупала то, что нравилось ей самой.
С Верой всегда было так, она давала другим то, что хотела бы получить сама. И искренне обижалась, когда ее не благодарили.
Три года Лариса меняла отцу подгузники, кормила с ложечки, не спала ночами. Три года Вера привозила апельсины и говорила:
— Как ты справляешься? Я бы не смогла.
И Лариса думала: «Да, не смогла бы».
После похорон отца нотариус зачитал завещание. Дом разделили поровну, сестрам и вдове.
Вера кивнула: «Справедливо». Лариса тоже кивнула, хотя хотелось спросить: «А три года ежедневного ухода — это как? Это в справедливость не входит?»
Но она промолчала. Она всегда молчала, ведь она была удобная, надежная Лариса.
Десять лет это не имело значения, Вера жила в квартире второго мужа, они так и не развелись, просто разъехались. Лариса жила в доме с матерью. Мать после смерти отца сдала, стала меньше, тише. Она постоянно сидела в кресле и смотрела в окно. О чем она думала, Лариса не знала. Может, об отце, может, о своей молодости, может, ни о чем.
В старости, наверное, можно позволить себе не думать ни о чем. А потом позвонила Вера.
— Лариса, я встретила человека!
Голос у нее был как у девочки, звонкий, счастливый. Так она говорила в пятнадцать лет, когда влюбилась в физрука. И в двадцать пять, когда выходила замуж в первый раз. И в тридцать три, когда во второй.
Лариса слушала и думала: «Ей пятьдесят один. Когда это кончится? Когда она наконец успокоится, остановится, перестанет искать?»
Но вслух сказала:
— Поздравляю.
— Его зовут Олег, — щебетала Вера. — Он необыкновенный. Он занимается бизнесом. Инвестициями, ты понимаешь?
Лариса не понимала. Она работала бухгалтером в поликлинике и знала про деньги только одно: их всегда не хватает.
— Нам надо поговорить про дом, — сказала Вера.
Лариса почему-то сразу поняла, зачем позвонила сестра. Она ждала этого десять лет.
Вера приехала с Олегом.
Он вошел в дом, будто хозяин. Окинул взглядом комнату, задержал взгляд на потолке. Трещина, надо бы заштукатурить. Потом осмотрел пол и окна. Доски старые, но крепкие. Окна деревянные, не менялись с восьмидесятых, наверное.
Лариса видела, как он считает квадратные метры, соотносит состояние, прикидывает цену. Потом он посмотрел на нее и широко улыбнулся.
Зубы у него были неправдоподобно белые, как в рекламе зубной пасты.
— Очень приятно познакомиться, — сказал он и пожал Ларисе руку.
Рука у него была сухая и крепкая. Рукопожатие человека, который знает себе цену или хочет, чтобы окружающие так думали. Мать смотрела на него из кресла и молчала, она вообще теперь мало говорила.
За чаем Олег говорил много и красиво про пассивный доход, инвестиционный портфель и «мертвый» актив.
— Дом — это мертвый актив, — объяснял он. — Он не работает. Он только требует вложений. Отопление, крыша, коммуникации. А если продать и вложить в проект…
— В какой проект? — спросила Лариса.
Олег замялся. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, но Лариса заметила. За годы работы она научилась замечать, когда люди врут про деньги.
— Это сложно объяснить неспециалисту, — сказал он.
Лариса посмотрела на сестру. Вера сидела рядом с Олегом и смотрела на него с испугом и обожанием, как собака смотрит на хозяина, который сейчас или погладит, или ударит.
— Вера, — сказала Лариса, — можно тебя на минуту?
Они вышли на веранду, Олег остался за столом, взял печенье, откусил и поморщился. Печенье было дешевое, из супермаркета. Лариса вдруг подумала, что он привык к другому, к хорошему.
Но настоящие бизнесмены сами зарабатывают на хорошую жизнь, а этот ждет, что ему дадут.
— Вера, он аферист, — сказала Лариса.
— Ты его просто не знаешь! — вспыхнула Вера.
— Я вижу, — тихо сказала Лариса.
— Что ты видишь? — Вера повысила голос. — Что ты можешь видеть? Ты всю жизнь просидела в этом доме. Варила варенье. Ухаживала за папой. Ты вообще когда-нибудь жила по-настоящему?
Это было больно, но это была правда. Верина правда. Для нее жить по-настоящему означало бежать, искать, влюбляться, ошибаться. А сидеть на месте — это не жизнь. Это существование.
— Может, и не жила, — сказала Лариса. — Но я хотя бы не позволяла себя обманывать.
— Мне нужна моя доля, — сказала Вера. — Она моя по закону.
— По закону да, — усмехнулась Лариса. — По совести нет.
— При чем тут совесть? — возмутилась Вера.
— При том. Я тут много лет живу, — ответила Лариса. — Я ухаживала за папой. До сих пор я ухаживаю за мамой. А ты приезжала на выходные. С апельсинами.
Вера молчала. Потом прошептала одними губами:
— Я тебя ….
И Лариса поняла, что да. Наверное, так и есть. Вера ее ненавидит за дом, за отца, за то, что Лариса была рядом, а она нет. За то, что Лариса получила то, чего Вера не хотела, но что теперь кажется ей единственно ценным.
Странно устроена жизнь. Мы ненавидим тех, кому сделали плохо, а не наоборот.
Мать, которую Лариса посвятила в суть дела, сказала:
— Подождите до моего юбилея, а там поговорим.
Ей скоро восемьдесят. Она имеет право на юбилей без скандала. Вера нехотя согласилась, Олег пожал плечами, мол, подождем, чего там.
Они уехали. Лариса убирала со стола и думала: «У меня есть месяц. На что — непонятно. Вера имеет право на свою долю. Если она хочет продать, Лариса должна или выкупить, или согласиться на продажу. Выкупить не на что. Значит, остается продавать».
Вечером мать позвала ее к себе.
Лариса села на пол у ее кресла, как в детстве. Мать положила руку ей на голову и сказала:
— Он аферист.
— Ты же плохо слышишь, — удивилась Вера. — Как ты узнала?
— Я слышу достаточно, — сказала мать. — И вижу. Глаза у него нехорошие, голодные.
Лариса молчала.
— Я изменила завещание, — сказала мать. — На юбилее объявлю, я свою долю оставляю тебе.
— Мама… — хотела возразить Лариса.
— Не спорь, — сказала мать. — Вера получила от жизни все. Мужей, детей, приключения. Ты же получила нас с папой. Подгузники и бессонные ночи. Пусть хоть дом будет твой.
— Она не простит, — тихо сказала Лариса
— Может быть, — вздохнула мать. — Но так будет справедливо.
Лариса думала, а бывает ли справедливость между сестрами? Или бывает только любовь и ненависть? А когда кончается любовь, остается только дележка.
***
Восьмидесятилетие матери отмечали в мае. Стол накрыли во дворе под яблоней. Яблоня цвела. Лепестки падали в салаты, прилипали к скатерти, путались в волосах у гостей.
Гости были немногочисленные: соседи, тетка из Рязани, дальние родственники. Вера приехала без Олега.
— Занят, — сказала она. — Очередной проект у него.
Лариса кивнула, мать тоже кивнула. Никто ничего не спросил, все было понятно без слов. Вера села за стол, улыбалась гостям, говорила что-то тетке из Рязани, но глаза у нее были потухшие.
После тостов мать встала. Вернее, попыталась встать, она теперь плохо стояла, ноги не держали. Лариса подхватила ее под локоть.
— Я сама, — мать отстранила ее.
Все замолчали.
— Мне восемьдесят лет, много это или мало — не знаю. Но достаточно, чтобы сказать правду. Этот дом строил мой муж, он умер здесь, на руках у Ларисы. Я живу здесь, Лариса за мной ухаживает. Свою долю в доме я завещаю ей. Вот и все.
Она села. Лариса чувствовала на себе взгляды соседей, тетки, каких-то дальних родственников. Любопытство, неловкость, злорадство. Все сразу.
Вера сидела неподвижно. Лицо у нее было белое, застывшее, потом она встала и пошла к дому. Медленно, как во сне.
Лариса хотела пойти за ней. Сказать что-то, объяснить, утешить, может быть, соврать. Но не пошла, потому что нечего было говорить. Все уже случилось.
Вечером Вера уехала, на прощание она сказала:
— Ты этого хотела и получила.
И Лариса не стала спорить, хотя это было не так. Она хотела не этого, она хотела, чтобы Вера не приезжала с Олегом, чтобы не требовала продать дом. Чтобы все было как раньше — плохо, но привычно. А теперь стало по-другому, может, лучше, но непоправимо.
Через год мать умерла, тихо, во сне, как будто просто решила больше не просыпаться.
***
Лариса похоронила ее рядом с отцом. Позвонила Вере, та сказала, что приехать не может, не объяснила почему. Прислала венок: «От любящей дочери».
Лариса положила венок у могилы. Постояла. Подумала: «Любящей? Да, наверное, Вера любила по-своему, издалека. Это тоже любовь. Просто другая».
Дом стал пустым. Четыре комнаты, веранда, погреб с вареньем. И никого.
Лариса впервые в жизни осталась одна, совсем одна. Без родителей, без сестры, без мужа, без детей. Только дом и яблоня.
Она ходила по комнатам и не понимала, зачем ей это все? Четыре комнаты — для кого? Погреб с вареньем — для кого? Яблоня — для кого?
Лариса жила будто по инерции.
Вера появилась в ноябре. Лариса открыла дверь и не сразу ее узнала. Худая, постаревшая, в куртке какой-то странной не по размеру. И без косметики. Вера всегда красилась даже в магазин за хлебом.
— Можно войти? — тихо спросила она.
Лариса посторонилась.
На кухне Вера села у окна на свое место. Сколько Лариса себя помнила, Вера всегда садилась у окна. В детстве — чтобы смотреть на улицу, сейчас, наверное, по привычке.
— Олег оказался мошенником, — сказала она.
Лариса молчала.
— Он собрал деньги с людей и исчез. Меня чуть не посадили как соучастницу. Квартиру пришлось продать за долги. Я жила у подруги, теперь она выходит замуж и мне некуда идти.
Вера не плакала. Видно было, что слезы у нее давно кончились. Лариса поставила чайник, достала мамины чашки и варенье.
— Живи, — сказала она.
Вера вскинула голову:
— Правда?
— Живи, — повторила Лариса. — Твоя комната свободна, я там ничего не трогала.
— Лариса… Я же… Я тебе такое наговорила…
— Наговорила, — вздохнула Лариса.
— Я тебя ненавидела.
— Я знаю, — Лариса разлила чай, положила варенья, Вере побольше, она любит сладкое. — Ты моя сестра. Сестра — это навсегда. Не потому что любишь. Не потому что простила. А потому что так есть.
Вера молча смотрела в чашку.
— Я тебе все испорчу, — виновато сказала она.
— Ты уже пыталась, — улыбнулась Лариса. — Не вышло.
— Ты меня простила?
Лариса отпила чай и задумалась.
— Нет, — сказала она честно. — Не простила, но это неважно.
***
Теперь они живут вместе.
Это не похоже на то, что было в детстве. Они не болтают по ночам. Не делятся секретами. Не хохочут над общими воспоминаниями.
Они просто живут. Лариса готовит, Вера моет посуду. Лариса варит варенье, Вера закручивает банки. По вечерам они вместе смотрят телевизор и молчат. У них разные воспоминания, но общий дом. Может, этого достаточно…
