Неделю назад свекровь Зинаида Петровна устроила мне разнос при детях. Из-за того, что я не успела помыть сковородку после завтрака.
Мишке нужно было срочно в поликлинику, у него ухо болело так, что он всю ночь не спал. Я скакала между плачущим младшим ребенком и дочкой, которой плела косички в сад, и эта чертова сковородка осталась в раковине.
— Хорошая хозяйка, — голос у свекрови был звенящий, пронзительный, — сначала за собой убирает, а потом уже к врачам бегает! А то развела грязь, а потом удивляется, почему дети болеют!
Я молчала. Как всегда. Одевала Мишку, застегивала курточку, а она стояла в дверях кухни и вещала. При Соне, которой шесть, при Мишке…
Коля в этот момент пил чай. Сидел, дул на горячее. Как будто его это не касается. Пялился на улицу, словно там, за окном, что-то невероятно интересное происходит, а не здесь, на кухне, где его мать при детях называет меня грязнулей.
Вечером я спросила:
— Коль, ну неужели ты не мог сказать хоть слово?
— Тань, ну зачем ты ее завела… Сковородку помыла бы сразу.
Вот тогда я и решилась на это.
Первую неделю было страшно, конечно. Я лежала ночами, смотрела в потолок нашей комнаты, девять метров вчетвером, две детские кровати и наш раскладной диван, и думала, а вдруг не получится? А вдруг это безумие?
Но потом страх куда-то делся. Наверное, туда же, куда делось желание оправдываться перед Зинаидой Петровной. Туда, где остались мои попытки доказать ей, что я хорошая мать, жена, хозяйка…
***
Я вышла на работу на неполный день, удаленно, садик Мишке пока не дали. Нашла подработку. Тоже удаленную, по вечерам, когда дети спали. Писала тексты как умалишенная, каждую свободную минуту. Копейки, но это были мои копейки. Я завела карту, о которой никто не знал. Даже Коля.
Особенно он. Иначе я даже боялась представить, что будет.
И начала откладывать. Каждый рубль. С продуктов, взяла три тысячи, а потратила две восемьсот. С детской одежды, купила на распродаже, а не в том магазине, куда свекровь посылала. С подработки — все до копейки.
А потом я прокололась.
Случайно проболталась соседке, что ищу съемное жилье. Та до этого трещала, что дочь ищет квартирантов. Я решила аккуратно разведать обстановку. И вот… Свекровь уже стоит в дверях нашей комнатушки и орет:
— Это что такое?! Ты куда это собралась? На какие шиши снимать квартиру надумала?
— Я просто спросила, — отмахнулась я, усиленно делая невинный вид.
— Ах, спросила! — она побагровела. — Ты хочешь отнять у меня внуков?! Разрушить семью?!
Коля, который до этого дремал, вскочил, заспанный, испуганный.
— Мам, ты чего кричишь… — забормотал он. — Может, она для подруги спрашивала.
— Вот! — она ткнула в него пальцем. — Вот что твоя жена задумала! Съехать! Увезти детей!
— Тань… это правда?
— Коль, мы же не можем так жить вечно… в этих девяти метрах. Под… присмотром твоей мамы.
— Вечно?! — взвизгнула Зинаида Петровна. — Я вас приютила, помогаю с детьми, всю семью кормлю…
— Я работаю, плачу за продукты. Пока ваш сын… ищет себя почти год, — я сорвалась, уже кричала. — Если бы он не потерял работу, мы бы вообще тут не сидели.
— Ты даешь ничтожные суммы! А квартира?! А крыша над головой?!
— Мам, успокойся, — бледный Коля стоял между нами. — Сейчас разберемся…
Но дальше было только хуже. Зинаида Петровна закрылась в своей комнате и демонстративно проплакала весь день. К вечеру вышла красная, с опухшими глазами.
— Я не переживу этого. Сердце мое не выдержит.
А Коля сказал мне, когда мы остались одни:
— Тань, ну куда мы пойдем? У нас же нет денег…
— Я найду способ, — только и сказала я. — А ты мог бы наконец пойти хотя бы курьером, Коль. А не сидеть дальше дома, ожидая, что работа свалится тебе на голову. Я устала тянуть все одна, сначала на свои декретные, а теперь на зарплату. Ты ведь обещал, что мы переезжаем к маме временно. А получилось, что навсегда?
С этого дня свекровь изменила тактику. Стала… милой. И это пугало меня еще сильнее.
Начала хвалить мою готовку. Купила Мишке машинку, просто так, без повода. Соне — куклу. Мне — новое кухонное полотенце с вышивкой: «Любимой невестке».
— Танечка, — говорила она ласково, — ты же понимаешь, я только о хорошем для вас думаю…
Я кивала. Убирала, готовила, укладывала детей. И каждый вечер, когда все засыпали, садилась за компьютер и стучала по клавишам.
***
Я нашла квартиру в конце второго месяца. В Люберцах, сейчас они мне казались раем на земле на фоне жизни со свекровью. Я внесла предоплату. Подписала договор. И пришла домой с ощущением, что только что прыгнула с обрыва.
Вечером, когда дети уснули, я сказала Коле:
— В выходные переезжаем.
Он оторвался от телефона, уставился на меня.
— Куда?
— В Люберцы. Я сняла квартиру.
— На какие деньги?! — он вскочил. — Ты с ума сошла?!
— У меня есть деньги. Я работала и брала подработки.
— Ты?! Когда?!
— По ночам. И еще взяла пару предпринимателей вести помимо основной работы. Может, вообще наберу клиентов и уволюсь, Мишка все равно постоянно болеет.
Он молчал минуту, потом выдал:
— Тань, ну это же безумие… А сад для Сони? Куда она будет ходить?
— У нее выпускной на носу, потом лето, поедут с Мишкой к моим родителям на дачу. А дальше школа, найдем рядом со съемной. Я все равно на удаленку уйду, мне согласовали на работе уже.
— А мама?
— А мама пусть живет здесь. Одна. Как жила до нашего переезда.
— Тань…
— Коль, — я села рядом с ним, взяла за руку. — Я больше не могу. Понимаешь? Просыпаться от ее замечаний. Не могу оправдываться за каждую немытую тарелку. Смотреть, как она при детях говорит, что я плохая мать. Не могу. И комнатушка эта, нам тесно, как ты не видишь?
Он молчал.
— В выходные переезжаем, — повторила я. — С тобой или без тебя.
Зинаида Петровна узнала на следующий день. Коля ей сказал, конечно же, куда он денется…
Она не кричала. Она легла на диван и тихо стонала:
— Сердце… Николай… я умираю…
— Мам! — Коля забегал по комнате. — Мам, успокойся!
— Скорую… вызовите скорую… Умираю, это Танька довела!
Я вызвала. Приехали, померили давление, пульс в норме.
— Перенервничали, — сказал врач. — Попейте валерьянки.
Когда они ушли, Зинаида Петровна села на диване и посмотрела на меня. Трезво так. Зло.
— Ты разрушаешь мою семью.
— Зато спасаю свою, — ответила я.
Время до выходных тянулось. Коля молчал, ходил мрачный, почти не ел. Зинаида Петровна изображала умирающую, то сердце, то давление, то головокружение…
А я собирала вещи. Детские игрушки в коробки, одежду в сумки. Посуду — только самую необходимую, остальное пусть остается.
Соня спросила:
— Мам, мы едем куда-то?
— Да, солнышко. К себе домой.
— А бабушка?
— Останется здесь. Мы будем к ней приезжать в гости.
— А папа?
Вот этот вопрос я себе задавала каждый день. Каждый час. А папа?
В день переезда я встала пораньше, на девять была вызвана машина. Оделась. Коля лежал лицом к стене.
— Коль, — позвала я. — Мы уходим.
Он не пошевелился.
— Коль, — я подошла ближе. — Вопрос только один. Ты муж и отец? Или ты навсегда мамин мальчик?
Он повернулся.
— Тань…
— Я не прошу ни о чем, — сказала я. — Я просто ухожу. Решай сам.
Взяла сумки. Взяла детей за руки. Мишка заплакал, не понял, что происходит. Соня молча шла рядом, сжимая мою ладонь. В прихожей стояла Зинаида Петровна, в халате, растрепанная.
— Николай! — крикнула она. — Ты позволишь ей забрать детей?!
Я услышала, как он поднялся с дивана.
— Николай! — голос у нее сорвался на визг. — Если ты уйдешь с ней, можешь не возвращаться!
Я открыла дверь. Вышла на площадку. Дети прижались ко мне, испуганные, не понимающие… И тут я услышала:
— Тань, подожди.
Обернулась, Коля стоял в дверях, в руках держал куртку.
— Я… Я с вами.
Зинаида Петровна застыла с открытым ртом.
— Николай…
— Я позвоню, мам, — сказал он тихо. — Обязательно позвоню.
И вышел
