— Ася! Я не пойму, ты что, совсем уже? — Петрович швырнул вилку на стол.
Она звякнула о край тарелки и отлетела куда-то под холодильник.
— Я же русским языком тебе объяснял, никакого сливочного масла в кашу класть ни в коем случае нельзя! Или ты хочешь, чтобы Васька на ринге отдал богу душу?
Петрович был плотного телосложения, с красной шеей. Он всегда ходил в майке, которая когда-то была белой, а теперь приобрела цвет несвежего белья.
Удивительно, но ровно год назад я не знала о его существовании. Я и не подозревала, что где-то на окраине города живет-поживает мое проклятие. Мой персональный кошмар в спортивных штанах с вытянутыми коленками.
Все началось как-то незаметно, понарошку. Так обычно и начинаются все проблемы. Вася пришел с работы, сел напротив меня и сказал:
— Хочу боксом заняться. Детская мечта, понимаешь? В детстве меня родители не пустили, а теперь сам я вроде сам себе хозяин — хочу исполнить мечту.
Я кивнула:
— Ну, бокс так бокс. Все лучше, чем сорокалетнему мужчине смотреть футбол, протирая штаны на диване.
О, тогда я еще не знала, на что подписываюсь.
Первые месяцы Вася просто приходил домой уставший, с разбитыми костяшками. От него, от его вещей пахло потом и почему-то хлоркой. Я мазала ему руки кремом от ссадин, он морщился и рассказывал про тренера.
— Петрович говорит, что у меня талант, — взахлеб рассказывал Вася. — Он считает, что в сорок два еще не поздно начинать.
Я слушала и радовалась, что муж чем-то увлечен, занимается спортом. Наконец-то, начал за собой следить, он даже перестал засыпать в девять вечера под бормотание телевизора.
А потом Вася выиграл районный любительский чемпионат, и Петрович пришел к нам домой.
Он пришел с тортом, как приличный гость, как друг семьи. Сел за стол, похвалил мои котлеты, выпил чаю, рассказал пару историй из своей тренерской жизни. Я даже умилилась, одинокий человек. Своей семьи у Петровича нет и не было, так как он посвятил себя спорту.
Знала бы я тогда, как ошибалась, жалея этого мутного товарища.
Вскоре Петрович стал приходить к нам домой после каждой тренировки. Сначала на чай, потом — на ужин. Потом просто так, посидеть, обсудить тактику предстоящего боя. Вася смотрел на него, как новообращенный на пророка. Он ловил каждое его слово, записывал советы в блокнот, который завел специально для этого.
— Ася, — сказал Петрович однажды вечером перед уходом, — а вы в разных комнатах спите?
Я очень удивилась этому вопросу.
— Нет, конечно, — сказала я и посмотрела на мужа.
— А надо спать порознь, — сказал Петрович.
Я поперхнулась и закашлялась, Вася покраснел.
— Так надо, — Петрович назидательно поднял палец, толстый, с желтоватым ногтем. — Перед соревнованиями никаких контактов. Сила уходит, понимаешь? Древние греки еще знали про это. И современная наука это подтверждает.
— Какая наука? — спросила я с усмешкой.
— Спортивная! Васька, ты же хочешь на область выйти? — отрезал Петрович и ушел, не дожидаясь ответа.
Вася хотел на область, поэтому прислушивался к каждому совету Петровича. Даже такому бредовому, как этот.
Той ночью я спала в гостиной на диване, который оказался жестким и холодным, как моя новая семейная жизнь.
Потом Петрович двинулся дальше и начал контролировать меню.
— Белок, белок и еще раз белок, — твердил он.
Курица вареная, яйца, творог обезжиренный, рыба на пару, — все это вошло в меню моего мужа. Естественно, никакого жира, никаких углеводов после шести. Алкоголь полностью следовало исключить.
Петрович выдал мне список продуктов, напечатанный на принтере, с жирными заголовками и восклицательными знаками. Я повесила его на холодильник и каждый раз, открывая дверцу за вкусняшкой для себя, чувствовала осуждающий взгляд Петровича.
— Пересолила, — так же говорил Петрович, пробуя мою курицу.
— Не доварила, — упрекал он, тыкая вилкой в мою рыбу. — А где зелень? Я же говорил, зелень к каждому приему пищи!
Думаете, я готовила только для Васи? Как бы не так. Петрович тоже питался с нашего стола, при этом он съедал все до последней крошки. Вытирал тарелку хлебом, который Васе был запрещен, и откидывался на стуле с видом человека, выполнившего тяжелую работу.
Он засиживался у нас до полуночи. Рассказывал истории о своих бывших воспитанниках, о чемпионатах, о советском боксе. И о том, что молодежь нынче не та пошла.
Я сидела рядом, потому что уйти было невежливо, и смотрела на часы, сначала незаметно, потом уже в открытую.
— Поздно уже, — намекала я. — Вам далеко добираться, Петрович?
— Да я тут посижу, ничего страшного, — как ни чем ни бывало отвечал он, — это Ваське завтра рано вставать, а мне что, мне торопиться некуда.
Так он стал оставаться у нас ночевать. Я стелила ему в гостиной на моем диване, на котором спала, когда Петрович велел нам спать раздельно. Теперь я переместилась на кресло. Да, оно раздвигалось, но все равно на нем было неудобно спать. Ведь покупалось оно для интерьера, а не для сна.
Однажды я попыталась поговорить с Васей, подловила его утром, пока Петрович храпел в гостиной.
— Вась, — сказала я шепотом, — так нельзя. Это наш дом. Наш с тобой. Мне не нужен здесь этот чужой мужик! В конце концов, сколько он будет у нас жить?
Вася посмотрел на меня, как на предателя.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Петрович — гений. Он из меня чемпиона делает. Сначала областного, потом, может, выше пойду. Ты хоть понимаешь, что это значит?
— А я? — спросила я. — Я что для тебя значу?
— Ты моя жена, — ответил Вася, как будто это все объясняло. — Ты должна меня поддерживать и уважать Петровича. Он для меня теперь как отец.
Это было уже слишком. У Васи был отец, живой, между прочим. Он жил в Самаре, звонил по праздникам, присылал открытки на день рождения. Но Петрович, видимо, был лучше.
А потом Вася попал в больницу.
Поставили диагноз — белковое отравление. Я даже не знала, что такое бывает. Оказывается, бывает. Почки не справились с тоннами куриной грудки, печень взвыла, поджелудочная объявила забастовку. Врач говорил что-то про анализы, про ферменты, про немедленную госпитализацию. Вася лежал на кушетке зеленый, с запавшими глазами, и смотрел в потолок.
Петрович примчался через час. Влетел в палату красный, потный, в своей вечной несвежей майке.
— Васька, ты чего разлегся? — заорал он с порога. — Соревнования через две недели! Собирайся, нечего тут валяться, врачи эти ничего не понимают!
— У него острая почечная недостаточность, — сказала я тихо.
— Чушь! — махнул рукой Петрович. — Отлежится и встанет. Васька, ты же мужик, а не тряпка! Соберись!
Вася смотрел на него, и в глазах его я впервые за год увидела что-то кроме обожания. Может быть, это был страх. Может быть, недоумение.
— Вон отсюда, — решила я взять все в свои руки.
Петрович повернулся ко мне.
— Чего? Да как ты смеешь, пигалица?!
— Вон отсюда. Из палаты. Из нашей жизни. Вон! — заорала я так, что на крик прибежала медсестра и зашикала на меня.
Петрович открыл было рот, видимо, хотел что-то возразить. И тут мой Вася, который год молчал и соглашался с каждым его словом, тихо, почти шепотом, сказал:
— Уходи, Петрович. Пожалуйста.
Тренер постоял пару секунд ошарашенный, потом развернулся и, не говоря ни слова, вышел.
Мы с Васей остались вдвоем, он взял меня за руку, слабо, почти невесомо, и сказал:
— Прости меня, Ась.
Я не ответила. Просто села рядом на край больничной кровати и наблюдала за садящимся за окном солнцем. Блокнот с советами от Петровича еще долго лежал у нас на полке. Но потом я его выбросила. Петрович периодически присылает мне смс, где обвиняет, что я сломала мужу спортивную карьеру
