— Это же просто невозможно! — воскликнула свекровь. — Ну как же так?! Новый год без «Оливье», без нормального застолья… Это не праздник! Это какая-то пародия на праздник!
Я попыталась было возразить, но куда там! Вероника Геннадьевна меня бы не услышала.
— А эти ваши суши, — уверенно продолжила она, — господи, сырая рыба на праздник… Ерундистика какая-то! А у меня же все готово, Лилечка! Ну вот что ты выдумываешь, ну право слово?!
Вероника Геннадьевна говорила это все на одном дыхании, а я смотрела, как она размахивает рукой с зажатой в ней морковкой. И морковка эта, ярко-оранжевая, почти апельсиновая, мелькала в воздухе, как дирижерская палочка.
И я вдруг подумала: господи, да она же точно так же дирижирует нашей жизнью! Вот уже третий год подряд дирижирует!
Женя стоял у окна и делал вид, что его тут нет. Ему вообще хорошо удавалось растворяться в воздухе, когда мы с его матерью начинали обсуждать быт.
— Вероника Геннадьевна, — рискнула вставить я, — мы с Женей уже договорились с друзьями. Понимаете, у нас свои традиции! Мы каждый год…
— Ходите в баню! — подмигнула мне свекровь.
— Варим глинтвейн и едим суши. «Оливье», селедка под шубой и все остальное — это… Ну, хорошо. Но мы привыкли по-другому. Понимаете?
Нет, она не понимала… Да и как можно понять, если всю жизнь ты встречала Новый год за столом, застеленным накрахмаленной скатертью с кружевной каймой цвета топленого молока, ела салаты, мандарины и смотрела «Голубой огонек»?
— Тю, глинвайн… А у меня шарады! — воскликнула Вероника Геннадьевна. — Я выписала карточки, целый вечер сидела, для фантов придумала задания, смешные такие, я думала…
***
Она не договорила, осеклась и положила морковку на стол рядом с разделочной доской, на которой лежала гора нарезанной картошки.
— Ты ведь даже подарок мне не купила, — вдруг сказала она. — Я же знаю… И именно поэтому ты не хочешь отмечать праздник у меня. Ведь так, Лилечка?
Я снова посмотрела на Женю. Женя смотрел в окно так внимательно и с таким интересом, будто там, за стеклом, только что высадились инопланетяне.
— Вот, — Вероника Геннадьевна открыла сервант, достала что-то завернутое в газету, — это тебе. Салатница, хрусталь, между прочим, чешский, настоящий.
Она протянула мне этот сверток, и я взяла его. Подарок оказался тяжелым и холодным.
— Господи… — подумала я. — Салатница… хрустальная салатница… Мне двадцать восемь лет, и у нас с Женей квартира-студия на тридцать два метра. Ну куда я дену хрустальную салатницу, куда?!
— Я планировала подарить вам в новогоднюю ночь сертификат в салон красоты, — сказала я, но в ту же секунду поняла, что сделала серьезную ошибку.
Вероника Геннадьевна так и замерла. В прямом смысле замерла, как в детской игре, когда говорят «море волнуется раз», и на счет три все превращаются в соляные столпы.
— В салон красоты? — переспросила она, и я увидела, как у нее дернулось веко. — Это… ты… на что намекаешь, а? Что я старая? Неухоженная? Что мне пора уже в ремонт? Да?
— Мама, — подал голос Женя, не отрываясь от окна, — Лиля вовсе не это имела…
— А ты молчи! — Вероника Геннадьевна резко развернулась к нему. — Ты с ней заодно, да?
— Ну мама… — продолжил мямлить муж. — Это хороший подарок же… Мы думали…
— Пф-ф! Думали они… Я вам полезную вещь дарю, а вы… Ты скажи, зачем мне тот сертификат? Что я с ним буду делать-то?
— Я просто хотела, чтобы вы отдохнули, — тихо сказала я, — и расслабились… Там же можно будет выбрать то, что именно вы хотите. Массаж, например…
— Ничего я не хочу! И мне не нужно расслабляться! — ощетинилась свекровь. — Мне нужна семья на Новый год! Нормальная живая семья! Мне нужно, чтобы мой сын, мой единственный сын сидел рядом со мной, а не пил свой грюнвейн непонятно с кем!
Женя наконец повернулся. Но смотрел он вовсе не на мать, а на меня.
***
— Лиль, — робко начал он, — а может, все-таки сходим к маме? Ну хотя бы на пару часов? Она же обидится, если мы не придем.
— Непременно обижусь, — сказала свекровь, — выдумали, ишь ты… Грюнтвейн с сырой рыбой есть…
Я хотела было начать спорить и отстаивать свой глинтвейн и суши, но не стала.
Я вдруг поняла, что свекровь попросту боится одиночества. Ведь кроме нас у нее никого нет. Старший ее сын Володя живет с семьей на севере, дочь, талантливый нейрохирург, недавно уехала работать за границу… Остались только мы с Женей, которые не были талантливыми врачами, чтобы мотаться по столицам да по заграницам, но зато были жуткими мерзляками, чтобы не ехать на север.
Я вдруг представила, как Вероника Геннадьевна будет сидеть тридцать первого декабря одна в своей квартире с сервантом, хрусталем и с шарадами, выписанными на карточки. И карточки эти так и останутся лежать на столе рядом с «Оливье», которое некому будет есть.
И мандарины будут лежать в вазочке, будет идти «Голубой огонек», но это все будет ей совсем не в радость…
— Ладно, — согласилась я, — давайте сделаем так. Мы придем к вам до полуночи. И встретим Новый год вместе. А потом после курантов поедем к друзьям. Как вам такая идея?
Вероника Геннадьевна моргнула. Раз, другой.
— Ну а что… Спать я ложусь рано, так что… А давайте и правда сделаем так.
— А давайте. И я сдам этот сертификат и куплю вам чайный сервиз. Вы же любите сервизы. У вас там в серванте целая коллекция уже…
Она вдруг улыбнулась. Не так, как улыбалась всегда, а без ехидства, мягко, по-доброму.
— Погоди-ка, — попросила она.
Она снова открыла сервант, порылась где-то в глубине и достала конверт.
— Это тебе. Я хотела после курантов, но раз уж зашел разговор… Это сертификат. В магазин косметики. Тебе. Я просто подумала, ты молодая, тебе надо… ну, следить за собой. Это ни на что не намек, если что! Это от чистого сердца, правда!
Я смотрела на этот конверт, смеялась и плакала одновременно, и Вероника Геннадьевна тоже смеялась. А Женя смотрел на нас так, будто мы обе сошли с ума. А мы просто наконец поняли что-то важное, что-то такое, чего не объяснишь, что можно только почувствовать.
— Но салатницу тоже возьми, — сказала свекровь, — вдруг вам после этого вашего гринвайна салатика захочется, а? А?
Салатницу я взяла.
***
На следующий день я позвонила подруге, у которой мы с Женей планировали отмечать Новый год, и она сказала — конечно, приезжайте после полуночи, глинтвейн никуда не денется, согреем, если что.
И я подумала, вот оно, счастье, когда никого не нужно выбирать, когда хватает места и для хрусталя, и для суши с глинтвейном.
***
С этих пор прошло около полугода. Вероника Геннадьевна до сих пор рассказывает всем, какая у Жени замечательная, мудрая жена. А я… Я вспоминаю тот Новый год. Мы ели «Оливье» и играли в шарады, а потом поехали к Маше и пили глинтвейн.
И это, пожалуй, был самый теплый Новый год в моей жизни. Несмотря на трескучий мороз
