— Костенька, а я тебе коне-что интересное принесла! Племянницы мои, Наташенька и Светочка, обе с высшим образованием! Обе красавицы! И обе, заметь, уже по второму родили.
Эльвира Викторовна выложила на стол глянцевые фотокарточки. Я сидела напротив и кинула взгляд на эти фотографии. Две пышнотелые блондинки с младенцами, как в рекламе детского питания. В тот момент мне было не обидно, не больно, у меня просто все внутри переворачивалось. Но об этом, кажется, никто не догадывался.
А моя свекровь Нина Павловна как ни в чем не бывало подливала чай. Она вообще умела делать вид, что ничего не происходит. Что она не лезет в нашу жизнь. Ведь она лишь хочет как лучше, и на нее не стоит обращать внимания.
Этот спектакль разыгрывался каждое воскресенье уже третий год подряд.
Мы навещали Нину Павловну, и каждый раз в это же время она неизменно приглашала свою токсичную подругу Эльвиру Викторовну. Которую Нина Павловна считала сестрой. И естественно, той с молчаливого согласия было дозволено все.
— Вот смотри, — Эльвира Викторовна ткнула пальцем в одну из фотографий, — Наташенька на пятом месяце уже записалась на курсы для беременных. А Светочка, та вообще умница, забеременела через месяц после свадьбы. В нашей семье, Костенька, рожают все. Все до единой.
При этих словах свекровь метнула укоризненный взгляд исподлобья на меня.
— Все до единой, — повторила Эльвира Викторовна.
Знаете, бывает такой особый «говорящий» взгляд, когда смотрят вроде бы мимо тебя, сквозь тебя. Но при этом каждое слово летит точно в цель, как отравленная стрела. Эльвира Викторовна и Нина Павловна владели этим искусством в совершенстве.
А потом свекровь делала невинные глаза. Мол, а что такого? А что я сказала? Я же вас люблю и советую исключительно во благо.
— У некоторых, конечно, конституция не та, — добавила Эльвира Викторовна, откусывая пирожное. — Чтобы выносить здорового ребенка, тело должно быть дородное. А ты…
Она кивнула взгляд в мою сторону.
— Тощая. Как вобла сушеная. Откуда там детям взяться?
Костя вздрогнул, хотел что-то возразить, но смолчал. Это была его обычная реакция, другой я и не ждала. Он мог вздрагивать, краснеть, а вот возразить своей мамочке и ее подруге он не мог. Нина Павловна тоже молчала, она ретировалась к раковине, открыла кран и принялась мыть посуду.
Хотя никто ее об этом не просил.
— Эльвира Викторовна, — я едва сдерживалась, чтобы не накахамить, — а вы сами-то давно своих детей навещали?
Я знала, что наступаю на больную мозоль. Ее единственный сын жил в Новосибирске и не приезжал уже лет пять. Нина Павловна звякнула ложечкой о блюдце.
— Олеся, — тихо сказала она, — может, еще чаю?
Это «может, еще чаю» преследовало меня все три года нашего брака. Своим «чаем» свекровь заливала любой конфликт, любое мое возражение, любую попытку защититься. «Чаем» она отгораживалась от происходящего, оставаясь при этом в центре событий, как кукловод за ширмой.
Вечером Костя сказал мне:
— Лесь, ну, пожалуйста, не ссорься с Эльвирой Викторовной. Она женщина старой закалки, она по-другому не умеет.
— Старой закалки? — я горько рассмеялась. — Костя, она называет меня воблой. При тебе. При твоей матери. А твоя мать спокойно разливает чай. Будто это в порядке вещей. А ты молчишь, как немой!
Он обнял меня, уткнулся носом в мои волосы. Я почувствовала его усталость. Мы оба устали от этих воскресных обедов, от фарфоровых чашек с золотой каемочкой, от Эльвиры Викторовны с ее племянницами. От молчаливого соучастия Нины Павловны.
— Потерпи, — прошептал он. — Пожалуйста, потерпи.
И я терпела. Еще неделю. Еще одно воскресенье.
Но в последний раз Эльвира Викторовна превзошла сама себя. Она принесла какой-то глянцевый женский журнал и вслух зачитывала оттуда статью о бесплодии. И, естественно, стала ее комментировать.
— Вот видишь, Ниночка, — говорила она, слюнявя палец и переворачивая страницы, — тут пишут, что современные женщины слишком много работают. Карьера, карьера… А потом плачут: «Ой, а почему же дети не получаются?»
Нина Павловна кивала и молча. Выражение лица у нее было безучастное. Как будто речь шла о погоде или о ценах на гречку.
И тут я не выдержала. Сама не знаю, что на меня нашло, наверное, чаша терпения переполнилась. Ведь любому терпению однажды приходит конец.
— Знаете, Эльвира Викторовна, — сказала я, отодвигая чашку, — некоторые женщины слишком болтливы. И рискуют провести свою старость в полном одиночестве. То, о чем вы здесь каждое воскресенье рассказываете, — чья-то чужая жизнь. И я не пойму, как она касается меня и Кости?
Повисла неловкая пауза.
— Кстати, — продолжила я в тишине, — Косте предложили работу. В Германии. Контракт на три года. Мы как раз обсуждали наш отъезд.
Костя посмотрел на меня с удивлением. Мы действительно обсуждали это предложение, но об отъезде говорить было преждевременно. Мы еще ничего не решили.
— Так что, возможно, скоро мы уедем, — улыбнулась я. — И вам придется искать другой объект для ваших, так сказать, наблюдений и комментариев.
Эльвира Викторовна опешила от такой моей дерзости. А потом произошло то, чего мы с Костей ну никак не ожидали.
— Нина! — взвизгнула Эльвира Викторовна. — Нина, ты слышишь, что говорит твоя невестка? Ты же сама меня просила поговорить! Сама говорила: «Повлияй на нее. Может, хоть тебя послушает». Я же для тебя старалась, для Костеньки! Потому что люблю вас как родных. Но почему я должна выслушивать эти оскорбления?
Нина Павловна побледнела.
— Эля, замолчи, — процедила свекровь.
— Нет, не замолчу! — Эльвира Викторовна хлопнула ладонью по столу. — Я три года терплю эту выскочку ради тебя, ради нашей дружбы. Три года я намекаю, как ты просила, что надо бы рожать. А теперь, значит, «замолчи»?
— Мама? — голос Кости стал неузнаваемым, каким-то взрослым. — Мама, это правда?
Нина Павловна молчала, изображала оскорбленную в лучших чувствах мать. Ей и не нужно было отвечать. Все и так было понятно без слов.
— Пойдем, — сказал Костя, вставая и протягивая мне руку. — Пойдем отсюда.
Мы вышли, даже не попрощавшись с ними. За спиной нарастал скандал. Нина Павловна и Эльвира Викторовна кричали друг на друга, и я подумала, что вот так, наверное, рушатся дружбы длиной в сорок лет.
На улице шел предновогодний снег, который таял, не долетая до земли. Костя все еще держал меня за руку.
— Прости, — сказал муж, когда мы уже сели в машину. — Прости меня. Я должен был… Я не понимал, что это мамины происки…
— Костя, — тихо сказала я, поглядывая на него исподлобья. — Костя, я должна тебе кое-что сказать…
Он взглянул на меня с удивлением.
— Я беременна. Восемь недель уже малышу.
Лицо мужа вытянулось. В глазах мелькнуло умиление. Мой Костя — он, как большой ребенок, который, кажется, только сейчас по-настоящему повзрослел.
— Боже, любимая, я счастлив….Больше на эти обеды ни ногой, тебе нельзя нервничать! — глаза его просто светились счастьем.
Я удивленно посмотрела на него, потому что не ожидала такой эмоциональной реакции.
— А что ты скажешь маме?
— Я разберусь, — ответил муж. — И больше никому не позволю тебя обижать. И вообще запрещаю тебе с ней общаться пока не родится ребенок.
Я вздохнула. В душе я, конечно, была благодарна ему. Только сможет ли он выстоять против мамо?
В Германию мы так и не уехали. Свекровь со своей подругой поссорились и не общаются (от слова совсем). А еще недавно свекровь несколько раз пыталась меня задеть по телефону, обвинив, что из -за меня она потеряла лучшую подругу. Кстати, про беременность ей так и не сказали. И не скажем, пока не рожу. А когда она увидит внука, надеюсь, перестанет меня шугать
