— Неужели ты не видишь, что она тебя использует? — сказала я.
Эдик молчал, он вообще умел это делать виртуозно. Это была его особая, коронная тактика урегулирования конфликта, хитрый прием. Ведь если помолчать достаточно долго, проблемы начнут рассасываться сами собой, как синяк на коленке.
Мы с ним познакомились в очереди к нотариусу. Ну а чем не место для судьбоносной встречи? Романтичнее разве что в регистратуре районной поликлиники, где бабульки локтями толкаются за талончик к эндокринологу.
И вот стоит он передо мной, длинный такой, сутулится немного, как все рослые мужчины, которые стесняются своего роста. На голове — три волосины, зачесанные слева направо, а под ними розовая плешь просвечивает. Он нарочно их так зачесал, думал, наверное, скрыть.
Вот тогда я и подумала впервые, что наверное этот человек всю свою жизнь пытается что-то прикрыть, спрятать, сделать вид. Не только лысину, но и вообще свои слабости. Но тогда это показалось мне трогательным.
Свадьбу мы сыграли тихую, в ЗАГСе на окраине с двумя случайными свидетелями, которых Эдик нашел среди посетителей, толпящихся в рекреации.
Мне было сорок три, ему — пятьдесят один. И мы оба решили, что в нашем возрасте шампанское фонтаном и марш Мендельсона — это уже пошлость.
Хотя, если честно, я бы не отказалась от фонтана, да и от платья тоже. Но постеснялась показаться глупой, наверное, и надела маску практичной и рациональной женщины «за сорок».
Первый неприятный сюрприз случился уже на третий день.
Я разбирала коробки, в которых Эдик перевез ко мне свои вещи. И там, между старыми журналами и треснувшей вазой в форме лебедя, я нашла фотографию женщины с лицом недовольной таксы.
— Это Лариса, — сказал Эдик так, будто извинялся или оправдывался.
Будто чувствовал за собой вину.
Оказалось, что Лариса — это его бывшая жена. Они прожили вместе десять лет, но, по сути, их не связывало ничего, кроме старой мебели. Но когда они расстались, у Ларисы проснулась непреодолимая, просто вампирическая потребность в бывшем муже. Но об этом я узнала позже.
— Это она тебе звонит? — спросила я, услышав, как Эдик бормочет в трубку что-то утешительное.
— Ей плохо, — ответил муж. — Одиночество, понимаешь. Я же не могу просто бросить ее в таком состоянии.
Он не договорил, но я все поняла. Он не то чтобы не мог, он просто не умел и не хотел разрывать пуповину с прошлой жизнью. В первый раз я попыталась поговорить по-хорошему.
— Послушай, мы же теперь семья. Ты и я. Безо всяких бывших жен! — сказала я тем же вечером.
Мы сидели на кухне, я резала помидоры для салата, а Эдик смотрел в телефон с отсутствующим выражением лица. Он ничего мне не ответил, просто кивнул невпопад. Кивать, соглашаться, обещать он умел, правда, потом делал все по-своему.
Или ничего не делал.
Лариса продолжала звонить, теперь ей нужна была помощь с документами. Потом — совет по поводу сломанного крана. Потом — просто поговорить, потому что ей так одиноко. Так невыносимо одиноко в огромной квартире, которую она, между прочим, получила при разводе.
— Ты ее жалеешь, — сказала я однажды, и это не было вопросом.
— Она слабая, — ответил Эдик. — Она не умеет справляться сама.
И я в этот момент заметила на его лице гордость. Он гордился тем, что сильный, что нужный, единственный, кто может помочь этой беззащитной женщине.
В тот момент мне стало не по себе. Даже противно как-то.
***
Серьезный конфликт случился в феврале. Я помню, в тот день валил мокрый снег, и весь мир за окном казался похожим на недоваренную манную кашу. Такой же серый и комковатый. И была в этой серости какая-то щемящая безнадега.
— Ее маме нужна помощь с дачей, — сообщил Эдик. — Ремонт она затеяла. Я съезжу на выходных, помогу? Ладно? Ты же не против?
Я отложила книгу нарочно медленно, как в замедленном кино. Так, чтобы он понял, что сейчас будет буря.
— Нет, — сказала я. — Ты меня совсем глупой считаешь, Эдик? Какая дача? В окно выгляни! Там снега по колено. Ты никуда не поедешь.
— Жанна, ну что ты придумываешь? — начал мямлить муж. — Я тебе не вру и не врал никогда. Она правда меня попросила. Говорит, от снега крыша провалилась. Ну кто кроме меня ей поможет? А до весны там все отсыреет.
— Даже если ты не врешь, — сказала я, — ремонтировать дачу бывшей тещи ты будешь только через развод. Выбирай. Или ты остаешься, или уходишь навсегда.
Он смотрел на меня такими глазами, что мне на секунду стало его жалко. Но потом я вспомнила все эти звонки, его тихие уходы на балкон с телефоном.
— Ты ревнуешь? — сказал он с надеждой.
Ревную. Конечно. К этой таксе с ее вечными проблемами, к этой пиявке, которая присосалась к моему мужу и не собирается отпускать. Но ревность — это было слишком просто. Дело было не в ревности, дело было в выборе. В том, что он никак не мог его сделать.
Решение пришло ночью.
Я слушала, как Эдик похрапывает рядом и думала, если она слабая, и это дает ей власть, то почему бы и мне не стать слабой?
На следующее утро я не встала с постели.
— Жанна? Что такое? — бегал вокруг меня напуганный муж.
— Мне плохо, — прошептала я так, будто умираю. — Сердце… Может, давление. Не знаю, что со мной…
Эдик принес градусник. Позвонил в поликлинику, потом весь день сидел у моей постели с видом человека, который, наконец-то, обрел смысл жизни. Я лежала бледная, с закрытыми глазами и думала, вот оно, вот так это работает. Слабость — это валюта. Беспомощность — это власть.
Три дня он не отходил от меня. Три дня телефон молчал. Три дня мы были просто мужем и женой без этой тени прошлого за спиной. Без ее голоса в трубке.
А на четвертый день она пришла к нам сама.
Эдик ушел в аптеку мне за лекарствами от несуществующей болезни, и тут внезапно раздался звонок в дверь. Я подумала, что Эдик забыл ключи. Открыла. На пороге стояла Лариса в нелепом леопардовом платье. Вживую она оказалась именно такой, какой я ее представляла, маленькая, злобная, с вульгарным макияжем.
— Значит, болеем? — прошипела она. — Комедию ломаем?
И оттолкнув меня, она бесцеремонно вошла в квартиру.
Я посмотрела на нее спокойно и с достоинством. Как королева, которую пришли свергать крестьяне.
— А вы, простите, по какому праву врываетесь в мой дом? — спросила я.
— По праву первой жены! — заявила Лариса. — Эдик, конечно, не супермен. Но он неплохо зарабатывает. И он будет со мной всегда. Что бы ты тут ни изображала!
Я молчала и удивленно смотрела на нее. Думала, вот ведь какая жалкая, страшная женщина. Не сильная, а отчаявшаяся.
— Он никуда от меня не денется, — продолжала Лариса. — Я знаю, как его удержать. Ты временное явление. Мы с Эдиком многое переживали вместе. И тебя переживем. Он всегда будет делать то, что я хочу. Ясно?
И тут появился Эдик, который успел случайно услышать наш разговор. Он замер с аптечным пакетом в руках, а лицо у него было каменным, застывшим.
— Уходи немедленно, — сказал он тихо.
Лариса обернулась.
— Эдичка, как хорошо, что ты пришел!
— Забудь мой номер и мой адрес, — тихо и со злостью сказал Эдик. — Жанна была права. С самого начала. Во всем. Ты манипуляторша!
Лариса хотела что-то сказать, но, видно, так и не подобрала слов. Она пыхтела, хлопала глазами, потом развернулась и вышла из квартиры. Эдик сел на край моей кровати, положил пакет на тумбочку и посмотрел на меня.
— Ты не болеешь, да? — спросил он.
— Нет, — ответила я честно.
Бывшая жена до сих пор звонит моего мужу, при мне он не сбрасывает ее звонки.Хочется верить, что он с ней больше не общается
