— Ты посмотри на себя, Вера. Ты уже не женщина! Ты старенькая. Тебе уже сорок! Кому ты нужна с тремя детьми и своими морщинами? — Игнат застегнул куртку, которую я сама подарила ему на день рождения когда-то. — Я нашел нормальную женщину. Молодую. Она не ноет и не пилит, как ты. В отличие от тебя, она следит за собой.
Я хлопотала на кухне в халате, который носила уже лет пять. Суп булькал на плите. Рядом под крышкой шипели котлеты, дети за стенкой смотрели мультики. А мой муж, с которым нас связывали четырнадцать лет брака, уходил к какой-то Оксане из своего офиса.
Самое смешное, что я даже не заплакала тогда. Внутри была странная пустота.
Потом, конечно, был суд и развод, Игнату присудили алименты. Он их платил. Но такие, что едва хватало на хлеб и молоко. И то, если покупать самое дешевое. Он, видите ли, устроился на полставки, а основной доход получал «в конверте».
Я пробовала судиться. Но судья смотрела на меня с таким выражением, будто я пришла просить милостыню, а не законные деньги на своих детей.
Квартира осталась мне. Но с «сюрпризом». С долгами, которые Игнат навешал на нее, пока я варила эти супы и стирала его носки. Я узнала про это уже после развода, когда пришло первое письмо из банка. Три кредита на его имя, но один из них под залог квартиры. Деньги, видимо, уходили на Оксану и ее потребности.
Маша тогда училась в восьмом классе, Петька в пятом, Аленке было три года. Три года — это тот возраст, когда ребенок еще не понимает, почему папа больше не приходит, но уже чувствует, что что-то не так.
Я продала квартиру с согласия банка и раздала долги. На оставшиеся деньги в Москве можно было снять комнату на полгода. Или вернуться домой, в старый мамин дом.
Мама умерла два года назад, отец — еще раньше. Но дом остался. Он был еще крепкий, хотя и старый. С печкой, которую нужно было топить дровами, с туалетом на улице и колодцем вместо водопровода. Из благ цивилизации в доме было только электричество.
Я приехала туда в ноябре с тремя детьми и двумя чемоданами вещей. Маша посмотрела на этот дом и сказала:
— Мам, ты серьезно? Мы тут будем жить?
А я ответила:
— Серьезней некуда.
Первую неделю мы все спали в одной комнате, потому что протопить весь дом я не могла, дров не хватало. Петька научился колоть их на третий день. Ему было всего одиннадцать, а он колол дрова, пока его отец в Москве водил Оксану по ресторанам.
Но я не сдавалась.
Работу я нашла где-то через месяц, устроилась бухгалтером в местную контору. Платили мало, но стабильно. Старшие дети пошли в школу. Младшенькая Аленка — в садик. Жизнь как-то начала налаживаться.
Знаете, не то чтобы хорошо, но терпимо. Мы привыкли к отсутствию ванны и отопления. К тому, что мясо едим раз в неделю.
А потом я встретила Лешу.
Леша Воронов сидел за мной в седьмом классе. Он дергал за косички, подкладывал записки с глупыми стихами и краснел, когда я оборачивалась. Потом мы выросли. Я уехала в Москву, он остался тут, женился, потом развелся. И вот, спустя двадцать пять лет, мы столкнулись в продуктовом магазине.
Я выглядела, сами понимаете, как. Пуховик с рынка, шапка еще мамина, под глазами круги от недосыпа. А он смотрел на меня так, будто увидел что-то невероятное.
— Верка? Это ты? — пробормотал он.
— Да, — ответила я. — Только не Верка, а Вера Николаевна.
Он засмеялся, и я тоже засмеялась. И это было так странно, смеяться вот так, без причины, просто потому что кто-то рад тебя видеть.
Леша стал заходить к нам помогать. То крышу подлатать надо, то забор поправить. Потом стал оставаться на чай, потом — на ужин. Дети его приняли сразу, даже Маша, которая после развода смотрела на всех мужчин с подозрением. А Петька вообще начал ходить за ним хвостом и просил научить его чинить машины.
Через полгода Леша сказал:
— Выходи за меня замуж.
Я думала неделю. Не потому что сомневалась в нем, сомневалась в себе. Игнат ведь был прав в одном, мне за сорок, трое детей, морщины, руки красные от стирки, никакой романтики. Зачем я ему?
Но Леша ждал. Приходил каждый вечер, пил чай, болтал с детьми, смотрел на меня и ждал.
И я сказала «да».
Свадьбу сыграли тихую, только для «своих». Леша перевез нас к себе, у него был нормальный дом, с газом, с водой, с теплыми полами. Аленка первый раз за год приняла горячую ванну и не хотела вылезать.
А через три месяца я поняла, что беременна.
Я понимала, я уже не девочка. Трое детей. И вот — четвертый.
Леша, когда я ему сказала, побледнел, потом схватил меня в охапку и закружил по кухне, как мальчишка. Дети прибежали на шум, Петька спросил:
— Чего это он?
И я сказала. Маша заплакала, а Петька выдал:
— Круто.
Аленка попросила, чтобы это была девочка.
Мне было хорошо. Впервые за много лет просто хорошо. Без страха, без ожидания удара в спину, без вечного напряжения. Все шло хорошо. И тут появился Игнат.
Он приехал без предупреждения. Позвонил в дверь Лешиного дома (откуда-то разузнал адрес). Я открыла, он сильно постарел за это время. Под глазами появились мешки, на голове — залысины. Вырос живот, Оксана его, видимо, не слишком берегла.
— Вера, — сказал он, топчась на крыльце, — нам надо поговорить.
— О чем? — холодно спросила я.
— Я понял, что совершил ошибку, — сказал Игнат. — Хочу вернуться к тебе и детям.
Я молчала. Смотрела на него и пыталась понять, он серьезно это говорит? За все это время ни одного звонка детям, ни одного подарка на дни рождения. Ни одной попытки увидеться. И вот теперь — «хочу вернуться»?
— У меня сложная ситуация на работе, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Мне нужно быть женатым, понимаешь? Для карьеры. Я подумал, что мы могли бы…
Вот тут я рассмеялась прямо ему в лицо.
— Ты приехал, — уточнила я, — чтобы я тебя спасла?
В этот момент за моей спиной появился Леша. Большой, спокойный, надежный, он положил руку мне на плечо и сказал:
— Вера, это кто?
— Никто, — ответила я. — Бывший муж. Он уже уходит.
Игнат начал что-то говорить про детей, про отцовские права, про то, что я не имею права так с ним поступать. Леша слушал минуту, может, две. Потом взял его за шиворот, развернул и вывел на крыльцо, не грубо, но убедительно.
— Если еще раз сюда придешь, — сказал Леша, — я вызову полицию. Понял?
Игнат понял.
Дети, кстати, от него спрятались. Маша закрылась в своей комнате, Петька увел Аленку в сад. Никто не хотел его видеть, никто, даже родные дети.
Я подала документы на лишение родительских прав. Основания были: он давно перестал платить алименты, не участвовал в жизни детей, отказывался от общения. Судья, женщина лет пятидесяти, посмотрела на меня, на документы, на справки, которые я собирала три месяца.
— Удовлетворить, — сказала она.
Игнат не пришел даже на заседание.
Сейчас я частенько сижу на террасе и смотрю, как Леша учит Петьку водить трактор. Маша готовит ужин, она теперь хочет стать поваром. Даже записалась на курсы. Аленка рисует что-то в блокноте. Она рисует постоянно, везде, на любой бумаге, и Леша уже купил ей настоящие краски.
Живот у меня уже заметный. Через три месяца роды. Будет мальчик.
