Чердак пах пылью и старым деревом. Полезла я туда за елочными игрушками, Новый год же скоро, да и внучка Сашенька приезжает на каникулы, надо же елку нарядить по-человечески… А нашла совсем другое.
Коробка стояла за старым чемоданом, обычная обувная коробка, перевязанная веревкой. Развязала я веревку, открыла коробку, и будто в грудь меня ударили. Письма…
Мои письма Витьке в армию, тридцать семь лет назад написанные. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но слова… Господи, какие слова!
«Витенька, родной мой, я ночь не сплю, все думаю о тебе. Как ты там, не холодно ли тебе? Я тебе свитер довязываю. Руки дрожат, когда вяжу, все представляю, как ты его наденешь…»
Я села прямо там, на пыльных половицах. Читаю и не узнаю себя. Это я писала? Я, которая теперь и двух ласковых слов мужу не скажет, только буркну что-нибудь про ужин да про то, что опять носки по всей спальне разбросал?
«Вчера на танцах была, Ленка звала. Пошла, а сама все время думала, вот бы ты вернулся сейчас, вот бы вошел в зал, я бы к тебе сразу побежала, не стесняясь никого…»
Страницы шелестели в руках, как осенние листья. Внизу Виктор смотрел телевизор, какое-то ток-шоу орало на всю квартиру. Когда мы с ним в последний раз разговаривали? Не про деньги, не про ремонт, не про то, что Ольга опять с мужем ругается, а просто так, о душе, о жизни, друг о друге?
Спустилась я вниз, письма прижимаю к груди. Сердце колотится, как у девчонки. Села за стол, взяла ручку, которую наш сын Андрюша мне подарил, и начала писать новое письмо. Витьке, мужу моему законному, с которым почти сорок лет прожито, двое детей у нас, три квартиры поменяли.
«Витя, помнишь, как мы с тобой на Волгу ездили сразу после твоей армии? Палатку поставили криво, ночью дождь пошел, вода прямо к нам в спальники потекла. Мы смеялись тогда, промокшие насквозь, счастливые… Куда все делось, Витя? Почему мы теперь как чужие?»
Писала долго, лист исписала с обеих сторон. Сложила, поднялась в спальню, положила на его подушку. Пусть найдет, когда спать ляжет, пусть вспомнит.
***
Утром я проснулась оттого, что Виктор на кухне гремел посудой громче обычного. Спустилась и вижу, он сидит, кофе пьет, письмо мое перед ним на столе лежит. Он поднял на меня глаза, холодные такие, как у рыбы.
— Зачем это все? — спросил он. — Мы не дети уже. Что вот ты за представление устраиваешь?
Меня как кипятком ошпарило. Стою, смотрю на него, на морщины у глаз, на седину в когда-то черных волосах, на руки, которые когда-то дрожали, когда моих касались.
— Это не представление, — говорю тихо, — я просто… вспомнила нас. Какими мы были когда-то.
Он только хмыкнул насмешливо:
— Были и были. Что теперь-то? На пенсии ты, скучно тебе, делать нечего, вот и придумываешь ерунду всякую.
— Виктор, — говорю, а голос уже дрожит, — нам надо поговорить. Серьезно поговорить.
В ответ снова раздалось фырканье:
— И о чем же?
— О нас. О том, что с нами происходит. Мы же… Господи, Витя, мы с тобой же как соседи по коммуналке живем!
Он подарил мне долгий, тяжелый взгляд. Замялся немного, а потом выдал:
— Вот что, Марина. Я все хотел сказать тебе…
Он снова сделал небольшую паузу и наконец закончил:
— У меня есть другая женщина. Уже лет пять как.
В глазах потемнело и я буквально рухнула на табуретку.
— Кто она? — только и смогла выдавить я.
— Светлана из нашего отдела. Ты ее знаешь, на корпоративе видела. Сорок пять ей. Спокойная, понимающая. Вот с ней мне легко.
— А со мной? — голос мой стал совсем тихим. — Со мной трудно, да?
— Да, трудно, — последовал лаконичный ответ.
И тут меня понесло. Я кричала так, что звенели стаканы, которые стояли на сушилке.
— Ты! Да как ты можешь?! Да я тебе всю жизнь отдала! Дом, дети, быт — все на мне было! Все!
— Вот именно, — спокойно ответил Виктор, — быт… Ты в этот быт сама превратилась. Халат, тапки, вечные претензии. А Света… Она другая. Она меня слышит и понимает? Слышит, а не пилит.
***
Я ушла в гостиную. Схватила телефон, набрала дочку, руки тряслись, цифры плясали перед глазами…
— Оля! — закричала я в трубку. — Твой отец… Он… У него женщина другая!
Оля молчала долго, потом тяжело вздохнула:
— Мы все знаем.
— Что?! Вы знаете?! Все знают?!
— Да весь город знает… — тихо сказала дочка. — Они же вместе везде появляются. А ты… Ты сама виновата, мам. Ну посмотри на себя, ты же бог знает в кого превратилась. Когда ты в последний раз хотя бы в парикмахерскую ходила?
Я бросила телефон и вернулась на кухню. Виктор сидел за столом и допивал кофе.
— Почему ты… еще не ушел? — спросила я его.
— Не знаю, — пожал он плечами, — привычка, наверное.
— То есть Свету твою устраивает такая жизнь? — не удержалась и съязвила я. — Или она настолько понимающая, что понимает и это?
Он ничего не ответил.
***
Новый год прошел кое-как, а следом настал день рождения Сашеньки. У нас собралась та же компания, что и на Новый год — Сашенькины родители, Андрюша с женой и детьми. Ну и мы с Виктором.
И когда все расселись, когда Виктор, как и обычно, начал тост за внучку говорить, я не выдержала. Встала, подняла бокал и сказала то, что не осмелилась сказать во время празднования Нового года:
— А я тоже хочу тост сказать! За правду! Вот твой дедушка, Сашенька, уже пять лет к другой тете ходит, а со мной из жалости живет!
Повисла пауза. Ничего не понимающая Сашенька захлопала глазами. Ольга побледнела, Виктор медленно встал и посмотрел на всех.
— Ну, раз пошла такая пьянка… Да, есть у меня Светлана. И вот что я хочу сказать. Она дает мне то, чего ваша мать и бабушка не смогла дать, любовь, покой и понимание.
— Папа прав, — вдруг подал голос Андрей. — Мама, ты же себя со стороны не видишь. Вечно недовольная, вечно всех пилишь…
Не помню, как схватила тарелку с салатом. Помню только, как она летела через стол, как салат разлетелся веером, как Виктор отшатнулся… Я кричала что-то про то, что всю жизнь на них положила, что карьеру бросила ради семьи.
Сашенька заплакала, тут Ольга вскочила, за плечи меня схватила и закричала:
— Все! Хватит! Ты с ума, что ли, сошла? Зачем на Сашином дне рождения свои разборки устраивать?!
На следующий день они уехали, даже толком не попрощавшись.
***
С этих пор прошла неделя, Виктор вещи свои собрал и к Светлане ушел. Я подала на развод, имущество делить будем. Дети не звонят, Ольга трубку не берет.
Села я как-то на кухне и взялась те самые письма перечитывать. И снова возникло ощущение, что не про меня это. Словно какая-то другая женщина писала другому мужчине. Молодая, страстная, полная надежд.
«Витенька, когда ты вернешься, мы столько всего сделаем! Поедем на море, построим дом, детей нарожаем…»
Нарожали. Построили. На море ездили, за границу, «все включено», он у бассейна с пивом, я с книжкой под зонтиком. Романтика…
Подошла я к раковине, зажгла газ, письма в руках держу, и старые, пожелтевшие, и новое, в тот день написанное. Поднесла одно из них к огню и принялась глядеть, как занимается край, как съеживается бумага, как чернеют слова…
Потом я набрала Ольге, она долго не снимала трубку, но все-таки ответила.
— Оля, прости меня! — выпалила я. — Я не должна была… при ребенке…
— Мама, — устало ответила дочь, — нам всем нужно время. Понимаешь? Время.
— Понимаю, — ответила я, хотя не понимала ровным счетом ничего.
***
Страшно мне. Одна я, дети отвернулись, муж ушел. И я думаю, может, и правда надо было оставить все как есть? Жить тихо, делать вид, что не знаю про Светлану, улыбаться на семейных ужинах? Может быть.
Поздно уже, чего там. Прошлое сожжено, настоящее разрушено. Остается только будущее, пустое и страшное… А в парикмахерскую я все-таки схожу
