— Я от своей дочери не откажусь! — заявил муж.
— А кто тебя просит от нее отказываться? — удивилась я.
— Да тебе все что-то не нравится… — раздраженно поморщился он. — Но я свое слово сказал! Если надо будет, я еще раз повторю!
Витька разглагольствовал, и его кадык дергался вверх-вниз, вверх-вниз, и я почему-то не могла оторвать взгляд от этого механического движения.
И вдруг я поняла — все. Приплыли. Семь лет брака, и вот оно, его настоящее лицо. Хотя… поняла-то я это давно, просто не хотела видеть, как мы обычно не желаем замечать первую седину или мелкие морщинки у глаз.
Началось все месяц назад, когда его дочь, двадцатилетняя Алинка, бросила университет. Не желая искать работу и как-то в этой жизни устраиваться, она заявилась к нам. Помню, как она стояла в нашем коридоре, жевала жвачку, смотрела на меня, и в этом взгляде читалось все. И что папочка уже все решил, что я, мачеха (слово-то какое мерзкое, склизкое, как медуза), должна буду просто это принять.
Сначала она спокойно жила вместе с нами в нашей двушке. А потом нет-нет, да и стала заговаривать о том, что ей, мол, свое пространство нужно. И тогда Витька вспомнил о моей добрачной квартире, которую я сдавала в аренду…
Мама моя, царствие ей небесное, всегда говорила:
— Иннуся, запомни, мужчина, который зарится на твое добро, это не мужчина, а паразит.
Говорила, а я не слушала. Мне тогда казалось, что это она свой несчастливый опыт, свое тяжелое детство на современные реалии транслирует. А у нас с Витей любовь, страсть, и вообще он такой весь творческий. Режиссер, постановщик, только вот постановок что-то давно не было, все ждал достойного сценария.
Квартиру эту, где Алинка поселиться захотела, родители мне к тридцатилетию подарили. Копили всю жизнь, чтобы я жила как человек. Трешка, сталинка, потолки три восемьдесят, во дворе липы старые, а весной так пахнет, что голова кружится.
Я ее сдавала приличной паре с ребенком, они мне даже паркет циклевать за свой счет собирались. И тут вот Алина эта свалилась мне на голову…
***
— Инна, ну я не узнаю тебя в гриме, — попытался пошутить мой кинематографичный муж. — Ну что тебе, жалко, что ли? Ну поживет она в этом твоем дворце немного, что такого-то? Освоится, встанет на ноги немного и съедет.
Он все говорил и говорил, все свое обаяние применял. А я думала:
— Да, жалко. Вот прямо жалко, да! Эта Алина, дочка его от первого брака, мне никто совершенно, я второй раз ее в жизни вижу. Да с чего это я буду пускать ее в родные стены?!
Я прекрасно понимала, чем это кончится. Сначала пусть поживет, потом пропиши ее там, а что такого, человеку же нужна регистрация, потом…
А потом Витька взял и сказал:
— Слушай, а может, ты вообще ей квартиру эту подаришь?
— Ты шутишь, что ли? — спросила я.
— Да какие уж тут шутки. Слушай! Ты же не Плюшкин! У тебя же есть жилплощадь своя. А у ребенка ничего нет, ее мать, моя бывшая, квартиру на нового мужа переписала… Ну не жадничай, а?
Ребенок в этот момент сидел в гостиной, закинув ноги на мой любимый кофейный столик, и красил ногти ядовито-зеленым лаком. Этим лаком она капнула на дерево и даже не заметила. Или заметила, но ей было все равно.
Я тогда первый раз сказала ему «нет».
Витька аж опешил, не ожидал, видимо. Привык, что я всегда уступаю. И ужин приготовлю, и рубашки ему поглажу, на его пьянки с друзьями, такими же неудачниками, деньги дам…
— То есть как это нет?! — он прямо задохнулся от возмущения. — Ты что, для моей дочери квартиру пожалела?
— Твоей дочери двадцать лет, — сухо сказала я. — Она совершеннолетняя. Пусть идет работать и снимает, как делают все нормальные люди. Сначала комнату, а потом, глядишь, и квартиру.
Тут Алинка из гостиной крикнула:
— Ну вот, пап… Я же говорила, она меня ненавидит!
И понеслось… Витька орал, что я бессердечная, что не понимаю отцовских чувств, что если бы любила его по-настоящему, я бы все для Алинки сделала…
— У тебя нет своих детей, вот ты и не понимаешь! — вопил он. — А я отец! Она моя кровиночка! А ты предлагаешь мне ее на улицу вышвырнуть, как щенка какого-то…
Витька все орал, слюной брызгал, и я впервые за все время посмотрела на него без розовых очков. Челюсть отвисшая, второй подбородок наметился, глазки маленькие, злые, как у хорька. И как я семь лет с этим жила?
Неделю он меня обрабатывал. То ластился, мол, Иннуль, ну ты же самая добрая, самая понимающая. То упрекать пытался, ну вот, мол, трясешься над этой квартирой, ни себе ни людям…
***
А потом он сказал:
— Слушай, Инна. Не хотел я прибегать к тяжелой артиллерии, но, видимо, без этого никак. Так вот, или ты квартиру Алине отдаешь, или я развожусь с тобой. Это ультиматум.
Он сидел такой весь важный, по-барски откинувшись на диване. Думал, сейчас я в слезы кинусь, в истерику, буду умолять остаться.
А я взяла телефон и набрала знакомого адвоката. Прямо при нем.
— Марин, привет, — сказала я. — Мне нужна консультация по разводу. Да, срочно. И по выселению временных жильцов заодно.
Витькино лицо надо было видеть. Он сначала опешил, а потом взбеленился и начал кричать, что я пожалею, что он мне всю жизнь испортит. Алинка прибежала на крик, тоже давай голосить, папочку обижают, мачеха-злодейка, бла-бла-бла…
Одним словом, все как в дешевой мелодраме.
***
А когда я им сказала собирать вещи, до вечера чтобы духу их тут не было, Витька вдруг сдулся и замолчал.
— Имей в виду, — сказал он перед уходом, — это и моя квартира тоже. Я имею право тут остаться. И остался бы, но чисто из солидарности я ухожу вместе с дочерью.
— Я подам на раздел имущества, — холодно сказала я, — а там уже суд решит, на что ты имеешь право.
Алинка ушла молча. Витька наговорил мне еще немало гадостей и, в конце концов, тоже ушел.
На следующий день я поменяла замки. Хотела было сменить заодно и номер телефона, но у меня на этой симке все, и банк, и кошельки электронные, да и знакомых-родственников много в контактах.
***
Незадолго до развода Витька вдруг объявился. Позвонил мне и сказал:
— Слушай, этсамое. А может, не будем разводиться?
— А что так? — спросила я.
— Ну… Алинка с парнем одним познакомилась и к нему переехала. Вот я и подумал, что… — и он вдруг замялся.
— Что ты подумал, Витя? — спросила я. — Что я, такая удобная и отходчивая, остыла? Что я готова забыть, что ты мне наговорил?
— Ну… я готов извиниться, возможно на коленях, — глухо сказал он, — да, я наговорил тебе много лишнего. Но с кем не бывает? Я за дочку переживал, и любой родитель на моем месте…
— Во-первых, Витя, далеко не любой родитель будет требовать для своих детей чужое. А во-вторых, ты сам первый заговорил о разводе.
— Но…
— Пока, Витя. Увидимся в суде.
Вскоре мы развелись, а потом у нас был суд по разделу имущества. Однако Витя не отстает, и продолжает названивать. Все думаю -гадаю, как его отвадить раз и навсегда
