— Мама, ты специально?! — визжала Рита. — Ты все специально подстроила, чтобы меня опозорить?!
Этот визг я слышала и раньше, лет двадцать пять назад, когда она требовала куклу в магазине. А я не могла ее купить, потому что зарплата библиотекаря не позволяла.
Мы не общаемся с дочерью уже давно. Она сама сделала свой выбор. А я не половая тряпка, чтобы вытирать об меня ноги.
Но обо всем по порядку.
В тот день я подменяла подругу Зинаиду Марковну, уборщицу в бизнес-центре. У нее внук заболел, а я уже на пенсии сижу, не работаю. Мне несложно. Все лишняя копейка, да и какое-никакое общение, устала я в четырех стенах.
Мраморный пол там был такой красивый, серо-голубой с прожилками. Похожий на застывшую гладь какого-нибудь северного озера. Я возила по нему шваброй и думала о том, что вот ведь как бывает.
Тридцать лет работы в библиотеке, писала диссертацию по Серебряному веку. Правда, не защитилась, бросила. Когда муж от меня ушел, стало не до науки.
Надо было как-то выкручиваться с трехлетней Ритой на руках. А теперь вот я мою мраморные полы с хлоркой. Может, тоже в уборщицы податься, как Зинаида? Здоровье, правда, шалит, но ничего страшного.
Спина ноет к вечеру, это уже возрастное. Профессия здесь ни при чем. Можно, конечно, вахтершей пойти, но тем платят меньше.
Ритка моя хорошо в жизни устроилась, работает в крупной организации, высокая должность, хорошая зарплата.
Рада я за нее, надо и мне ей соответствовать.
Лифт звякнул, я машинально подняла голову, и увидела мою девочку, мою Риту. Она шла через холл в своем дорогом сером пальто, я видела, как она его выбирала в интернете, показывала мне по видеосвязи. Это было еще в прошлой жизни, когда мы общались. Она несла под мышкой какую-то папку. Ее каблуки цокали по мрамору так уверенно, так убедительно…
Девять месяцев она не отвечала на мои звонки, не открывала дверь, когда я приезжала.
Как-то раз я встретила ее подругу Леночку, и та сказала мне страшную вещь:
— Рита всем говорит, что она сирота.
Я тогда не поверила. Думала, ослышалась, или Леночка что-то напутала.
Но сейчас, в этом холле с ведром в руках, я вдруг почувствовала такую радость, что ноги сами понесли меня к ней.
— Риточка! Доченька!
Она обернулась. Я никогда не забуду ее лицо, оно стало холодным, как мрамор под моими ногами, как у человека, увидевшего привидение.
— Ты? — она оглянулась на дверь кабинета в конце холла, как будто боялась, что нас вместе увидят. — Ты что тут делаешь?
Она даже не сказала «мама».
— Подменяю Зину, — сказала я, — у нее внук заболел.
— Уходи, — прошипела Рита.
— Рита, я не понимаю… — растерялась я.
— Уходи немедленно! — повторила дочь. — Ты специально сюда пришла, да? Ты следила за мной? Узнала, что у меня сегодня важная встреча, и специально приперлась со своей шваброй?
Она сказала это с таким пренебрежением, будто это было что-то постыдное.
— Рита, я твоя мать! — сказала я.
— У меня нет матери! — закричала Рита. — У меня нет матери, ты поняла? Я сирота! Сирота!
Дверь кабинета открылась.
Мужчина лет пятидесяти, крепкий, с тяжелым подбородком и удивительно живыми глазами, вышел в холл.
— Что здесь происходит? — строго спросил он.
Рита мгновенно преобразилась. Губы растянулись в улыбку, плечи расправились.
— Игорь Семенович, простите. Это… Это уборщица. Она, видимо, перепутала меня с кем-то.
— Ничего я не перепутала, — сказала я. — Я ее мать.
Мужчина посмотрел на меня, потом на Риту, потом снова на меня.
— Так вы мать или уборщица? — спросил он без всякой насмешки.
— И то и другое, — ответила я. — Одно другому не мешает.
Рита застонала и схватилась за голову.
— Игорь Семенович, я могу объяснить… Она сумасшедшая. Она мне никто. Я выросла в детдоме, вы можете проверить…
— Маргарита, — сказал вдруг мужчина, совсем другим голосом, тихим, почти нежным. — Моя мать тридцать лет мыла полы в школе. Каждое утро вставала в пять часов, чтобы успеть до уроков. Она и сейчас жива, ей восемьдесят два, и я каждое воскресенье езжу к ней на обед.
Рита замолчала.
— Работать уборщицей не стыдно, — продолжал он. — Стыдно отказываться от матери. Стыдно врать, что ты сирота, при живых родителях. Стыдно так разговаривать с женщиной, которая тебя вырастила в нелегкое время, дала образование. Стыдно вот это все.
Он развел руками, обводя холл, Риту в ее дорогом пальто, меня с моим ведром.
— Я, пожалуй, откажу вам в спонсорстве. И попрошу больше не обращаться.
Он ушел и закрыл плотно дверь. Рита стояла, и лицо ее темнело, как небо перед грозой.
— Это все ты! — прошипела она.
— Рита… — попыталась возразить я.
— Ты мне всю жизнь сломала! — выдавила Рита.
— Сломала? — переспросила я. — Это чем же, позволь спросить?
— Своей нищетой, — кричала Рита. — Своими книжками, никому не нужными! Своей никчемной любовью. Если бы ты меня действительно любила, давно бы нашла богатого мужа, а не прозябала бы в своей библиотеке с копеечной зарплатой! Или на рынок бы торговать пошла! В то время все на рынке торговали! Но нет, как можно! У тебя же высшее образование, диссертация!
Произнесла она слова «высшее образование» с таким презрением, будто это было ругательство или постыдная болезнь.
— Хорошо, — сказала я. — Я тебя услышала. Ты, кажется, шла куда-то?
— Уже нет, — огрызнулась Рита. — И все из-за тебя!
***
Вечером она приехала ко мне.
Я знала, что приедет меня добивать, вскипятила чайник, выставила варенье — малиновое, которое она любила в детстве. Выставила по привычке, по глупой, неистребимой материнской привычке.
Рита не вошла, она ворвалась.
— Из-за тебя я потеряла контракт! — кричала она. — Из-за тебя рухнул мой проект!
Она кричала долго, а я молча слушала и смотрела на ее лицо, красивое, злое и чужое. Я искала в нем ту девочку, которая когда-то прибегала ко мне с разбитой коленкой. Которая засыпала, только если я читала ей вслух.
И не нашла.
— Если бы ты работала нормально, — кричала Рита, — если бы ты не была… Не была такой…
— Какой? — спокойно спросила я.
— Позорной! — выкрикнула Рита. — Ты меня позоришь, мама! Ты что, не понимаешь этого? Или тебе это нравится, принижать меня до своего уровня? Я не ты! Я не собираюсь так жить! Поняла?
Я встала.
— Хватит мне тут цирк устраивать…
Рита осеклась на полуслове.
— Рита, — сказала я спокойно, почти равнодушно. — Я растила тебя одна. Я много работала, чтобы у тебя было все. Я продала бабушкино кольцо, чтобы ты поехала в Прагу на стажировку.
— Я не просила! — огрызнулась Рита. — Не просила жертвовать собой ради меня!
— Не перебивай, — сказала я. — Ты хотела, чтобы у тебя не было матери? Хорошо. У тебя ее нет. Уходи.
Рита замолчала, уставилась на меня, раскрыв рот.
— Мама?
— У тебя нет матери, — повторила я. — Ты сирота. Пошла вон.
Я открыла дверь перед ней.
— Ты не можешь… — лепетала Рита.
— Могу, — отрезала я.
Она ушла.
И только когда ее шаги стихли в подъезде, я села на табуретку в прихожей и заплакала. Не от обиды. Все вдруг встало на свои места. Давно надо было это сделать. Нет у меня больше дочери. Не прощу. Никогда не прощу
