Три раза он пытался доехать до любимой — и три раза «судьба» его останавливала! Яма на дороге, страшная метель, опоздание на поезд… А мама только качала головой: «Это знак, сынок. Злой рок против твоей женитьбы».
Но однажды эта девушка просто села в поезд — и через четыре часа стояла у его двери. Без всяких препятствий.
Почему у него ничего не получалось, а у неё получилось сразу? И какие стены мы сами строим вокруг тех, кого любим?
***
Сидим мы у Тамары на кухне. Она пироги испекла с капустой и с яйцом, как мы любим. Чайник уже третий раз кипятим, разговоры никак не заканчиваются.
Нас трое: я, Тамара и Светка. Дружим с института, сорок лет уже. Мужья приходили и уходили, дети выросли и разъехались, а мы все так же собираемся по субботам. То у одной, то у другой.
Светка пирог жует и вдруг говорит:
— Девочки, а помните Галину Петровну? Ну, которая в соседнем подъезде жила, с сыном?
— Это которая Вадика своего до сорока лет за ручку водила? — Тамара усмехнулась. — Помню, конечно. Она еще говорила, что он у нее особенный, ему простая девушка не подойдет.
— Вот-вот, — Светка кивает. — Так вот, я ее вчера в поликлинике встретила. Она мне такую историю рассказала — я до сих пор не могу успокоиться.
Я пирог отложила. Когда Светка так начинает, значит, история будет что надо.
— Ну, давай, не томи.
Светка чаю отхлебнула, устроилась поудобнее.
— Значит, Вадик этот, оказывается, влюбился. Ему уже сорок два было, представляете? Познакомился с девушкой на какой-то конференции, в другом городе. Она там то ли бухгалтером работала, то ли экономистом — не суть. Главное, что влюбился он по-настоящему. Первый раз в жизни, можно сказать.
— Ну и хорошо, — говорю. — Радоваться надо. Чего тут рассказывать-то?
— А ты слушай, — Светка палец подняла. — Он решил к ней поехать. Предложение сделать. Серьезно все, по-взрослому. Написал ей, позвонил, сел в машину — и поехал.
— И? — Тамара даже пирог жевать перестала.
— И уехал недалеко. Километров двадцать от города — бац, яма на дороге. Колесо пробил, подвеску погнул. Еле вытащили его. Вернулся домой ни с чем.
— Бывает, — говорю. — Дороги у нас сами знаете какие.
— Бывает, — Светка соглашается. — Но он же упрямый. Через месяц снова поехал. Думал — ну, первый раз не повезло, со всеми случается. А тут — метель. Да не просто метель, а такая, что трассу закрыли. Он ночь простоял в пробке с фурами, замерз как собака, а утром развернулся и домой поехал.
Тамара хмыкнула:
— Два раза — это уже закономерность.
— Вот и он так решил. Но любовь-то никуда не делась. Девушку эту свою каждый день вспоминал. И решил в третий раз попробовать. Только уже на поезде — думал, так надежнее.
— И что? — я уже прямо заинтригованная сижу. — Поезд сломался?
— Хуже. Он время перепутал. Приехал на вокзал, а поезд час назад ушел. Стоит на перроне как дурак, в руках цветы и коробка конфет.
Мы все замолчали. Тамара первая не выдержала:
— Да ладно. Три раза подряд? Это ж надо так не везти человеку.
— Вот и он так решил, — Светка вздохнула. — Приходит домой, а там мама его сидит. Галина Петровна. И знаете, что она ему говорит?
— Что?
— «Вадик, это знак. Судьба против. Злой рок тебя преследует. Не надо тебе жениться, сынок. Ты еще молодой, успеешь. А пока поживи со мной, маме помоги».
Я аж поперхнулась:
— Сорок два года — молодой?!
— Для нее — молодой. Для нее он всегда мальчик будет. Мамин мальчик, который еще не готов к взрослой жизни.
Тамара головой покачала:
— И он что, поверил? В этот злой рок?
— Поверил. Еще как поверил. Они с мамой эту историю всем рассказывали. Такая трагедия, такие препятствия! Судьба, мол, не пускает. Крылов, говорят, тоже так и не женился, потому что злой рок преследовал.
— При чем тут Крылов? — я не поняла.
— А Галина Петровна где-то вычитала, что баснописец Крылов тоже один раз поехал свататься, заблудился в лесу, чуть не замерз, от волков еле спасся — и решил, что судьба против. Так холостяком и помер. Вот она Вадику и говорила: видишь, сынок, даже великие люди не спорили с судьбой!
Я молчу, а сама думаю: ну и змея эта Галина Петровна. Сына родного в заложниках держит, а ему про судьбу рассказывает.
Тамара, видно, о том же подумала:
— Слушай, а эта девушка-то что? Она ждала его?
— О! — Светка даже рукой по столу хлопнула. — Вот тут самое интересное начинается. Девушка эта, Марина ее зовут, ждала-ждала, а потом взяла и сама приехала.
— Как — сама?
— А вот так. Села в поезд — и приехала. Никаких ям, никаких метелей, никаких перепутанных билетов. Четыре часа — и она на месте. Позвонила в дверь, Вадик открыл — стоит с открытым ртом, слова сказать не может.
Я засмеялась:
— Представляю лицо Галины Петровны!
— О, это отдельная история! — Светка тоже смеется. — Она, говорят, кисло так улыбалась, губы поджимала. Но что она скажет? Девушка взрослая, воспитанная, приехала познакомиться. Не выгонишь же.
— И что дальше? — Тамара прямо подалась вперед. — Поженились?
— Поженились. Марина эта оказалась не промах. Она Вадика за два месяца из маминой квартиры вытащила, они сняли свою, а потом и вовсе в ее город переехали. Галина Петровна, конечно, болела, страдала, давление у нее скакало, но ничего, выжила. Сейчас, говорит, раз в месяц созваниваются.
Мы помолчали. Я пирог дожевала, чаю налила свежего.
— Вот ведь как бывает, — говорю. — Он три раза доехать не мог, а она — раз, и на месте. Никаких препятствий.
— А потому что препятствия у него в голове были, — Светка пальцем по виску постучала. — Не на дороге, а вот тут. Мама ему с детства внушала: ты особенный, ты мой, тебе никто не нужен кроме меня. Он и поверил. А подсознание — оно же хитрое. Оно ямы находит, метели устраивает, время путает. Лишь бы не ехать туда, где страшно.
— Страшно? — Тамара удивилась. — Чего ему бояться-то?
— А как же. Жениться — это же маму предать. Маму бросить. Мама расстроится, мама заболеет. Он этого с детства боялся. Вот и создавал себе препятствия. А девушка эта — она не боялась ничего. Ей терять нечего было. Хочу — и еду. Все.
Я сижу, слушаю, а у самой в груди что-то заныло. Нехорошо так, тревожно.
Тамара на меня смотрит:
— Люд, ты чего притихла?
— Да так, — говорю. — Задумалась.
А сама думаю про Костю своего. Сын мой, тридцать восемь лет. Не женат. Девушки были, но как-то все не складывалось. То одна не такая, то другая не подходит. Я еще радовалась, ну и хорошо, значит, не встретил свою единственную.
А может, встретил?
Вспомнила, как года три назад он мне рассказывал про какую-то Олю. Глаза горели, голос менялся. А потом — раз, и замолчал. Я спросила — что там с Олей? Он плечами пожал: не сложилось, мам, она в другом городе живет, далеко ездить.
А я тогда что сказала? Я же помню. Я сказала: «Ну и правильно, сынок. Зачем тебе эти сложности? Найдешь себе нормальную, здесь, рядом. А пока поживи спокойно».
Поживи спокойно. Со мной, значит. С мамой рядом.
Господи, да я же как эта Галина Петровна.
— Люда, ты точно в порядке? — Тамара меня за руку тронула. — Побледнела вся.
— В порядке, — говорю. — Просто подумала кое о чем.
Светка на меня хитро смотрит. Она умная, Светка. Все понимает.
— Знаешь, Люд, — говорит, — я эту историю не просто так рассказала. Я когда Галину Петровну слушала, думала: ну и дура старая, сына жизни нормальной лишает. А потом домой пришла и про себя вспомнила.
— В смысле?
— А в прямом. У меня Наташка, дочь, помнишь, хотела в Питер переехать? Работу ей там предлагали хорошую. А я что устроила? Истерику. Как ты меня бросишь? Я же болею! У меня давление! Кто мне поможет?
— И что? — Тамара спрашивает.
— И она осталась. Работу ту отдали другой девочке. Наташка до сих пор на своей сидит, зарплата копеечная, перспектив никаких. А я здоровая как лошадь, давление сто двадцать на восемьдесят.
Мы замолчали. Каждая о своем думает.
Тамара вздохнула:
— Мы же не со зла. Мы же любим их.
— Любим, — Светка кивает. — Только любовь — она разная бывает. Можно так любить, что человек летает. А можно так, что камнем на шее висишь и ему жить мешаешь.
Я смотрю в окно. Там весна, солнце светит, воробьи орут. Жизнь идет.
— Слушайте, девочки, — говорю, — а я ведь Косте позвоню сегодня. Спрошу про эту Олю. Может, у них еще не все потеряно.
— А если потеряно? — Тамара спрашивает.
— Тогда скажу ему: сынок, если встретишь кого-то — езжай. Не слушай никого. Ни ямы, ни метели, ни маму свою дурную. Садись и езжай. А я справлюсь.
Светка улыбнулась:
— Вот это правильно, Люда. Это по-взрослому.
Я пирог еще один взяла. Вкусный у Тамары пирог, с капустой. И подумала: вот ведь как бывает. Мы сами себе строим стены, а потом удивляемся — почему не можем вперед пройти? Сами придумываем злой рок, и сами в него верим.
А надо-то всего ничего. Просто взять — и поехать. Или отпустить того, кто хочет ехать.
Крылову, может, и правда волки мешали. Времена были другие, дороги опасные, ночи темные. А сейчас-то что? Сел в поезд — и через четыре часа на месте. Никаких препятствий, кроме тех, что мы сами придумали.
Или наши мамы. Которые любят так крепко, что дышать нечем.
Вечером я позвонила Косте. Долго мялась, не знала, как начать. А потом просто спросила:
— Сынок, а что там с Олей-то? Помнишь, ты рассказывал?
Он помолчал. Потом говорит:
— Мам, это три года назад было. Она уже, наверное, замуж вышла.
— А ты узнай, — говорю. — Позвони ей. Вдруг не вышла.
Он опять молчит. А потом:
— Мам, ты чего? С тобой все нормально?
— Нормально, сынок. Просто подумала — хватит мне тебя держать рядом с собой. Живи свою жизнь. А я справлюсь. Честное слово, справлюсь.
Он еще долго молчал. А потом сказал:
— Спасибо, мам.
И голос у него стал такой… оживший что — ли.
Может, и позвонит ей. А может, и нет. Это уже его дело.
А мое дело отойти в сторону. И не путать свою любовь с поводком.
Тамара вон пироги печет, Светка на хор записалась. И у меня найдется чем заняться. Внучке плед обещала связать — вот и свяжу. Там узор сложный, с косами. Пока разберусь, пока закончу — зима и пройдет.
А там, глядишь, и невестка появится. И все теперь у сына моего будет хорошо, это я теперь точно знаю
