— Валя, ты не понимаешь! Он же один, совсем один! — Сережа смотрел на меня так, будто я предложила выгнать на улицу беззащитного котенка.
— Я понимаю, — сказала я, отодвигая от себя чашку с остывшим чаем. — Я прекрасно понимаю. Он один, у него никого нет, кроме тебя. Но он несерьезный человек. Грош цена его обещаниям. Сколько он тебя уже «кормит» обещаниями? Я денег мы так и не увидели. Может, все-таки как-нибудь сами? Ведь миллионы людей так живут. Не у всех, знаешь ли, есть богатые родственники.
Был март. Сугробы за окном просели и стали грязно серого цвета, как застиранные половые тряпки. Мы сидели на кухне нашей съемной однушки. Обои отклеивались по углам. Квартира уже три года требовала ремонта, но вкладываться в чужое жилье не хотелось, а хозяева не спешили делать ремонт. Даже косметический.
Мы хотели взять ипотеку и уже почти накопили на первый взнос. Но вдруг мой Сережа как-то заартачился. Мне уже стало казаться, что он нарочно тянет время. Только зачем ему это надо, я понять не могла.
А два месяца назад Сережа пришел с работы цветущий и довольный. Я уж подумала, что он нашел кошелек с деньгами.
— Крестный сказал, что поможет с квартирой, — объявил он прямо с порога, даже не сняв ботинки.
В голосе звучала надежда с примесью восторга и щенячьей преданности.
Именно так мой муж относился к крестному Павлу Федоровичу. Он не был его кровным родственником, это муж тетки, которая умерла лет пятнадцать назад. Детей у них не было, поэтому Павел Федорович жил один. Сережа приходил к нему иногда, покупал продукты, помогал по хозяйству.
Павел Федорович был сухонький, с редкими волосами соломенного цвета. Руки он всегда держал сцепленными на животе, словно охранял что-то драгоценное. Работал всю жизнь на заводе то ли инженером, то ли каким-то начальником.
Вышел на пенсию Павел Федорович с двухкомнатной хрущевкой и сбережениями, о размере которых в семье ходили легенды.
— Он сказал, что не надо ипотеку, — объяснял мне Сережа. — Сказал, даст денег в рассрочку, без процентов. Зачем банку платить?
— А ему от этого какая выгода? — спросила я.
Ну не похож был Павел Федорович на бескорыстного доброго дядюшку. Такие, как он, просто так ничего не делают. И даже если ты пока не видишь смысла в его словах и поступках, он наверняка есть.
Муж тогда промолчал, но у меня было нехорошее предчувствие. Будто какая-то недосказанность комом встала в горле.
Прошел месяц, потом другой. Деньги мы так и не увидели. Зато появлялись условия нашего «льготного кредитования», так сказать, «подводные камни родственной ипотеки».
— Крестный сказал, что мы можем ему деньги не отдавать, — сказал мне Сережа спустя два месяца пустых ожиданий.
— А в чем подвох? — я напряглась.
Значит, не подвело предчувствие.
— Он даст только часть, — сказал Сергей. — Мы добавим наши накопления к его деньгам. Этого как раз хватит на однушку. Но крестный хочет, чтобы квартиру оформили на него.
— Как это на него? — не поняла я. — То есть мы вложим свои деньги и купим ему квартиру, в которой он разрешит нам пожить? А он потом отпишет ее кому-нибудь, и мы с тобой окажемся на улице без денег и без квартиры?
— Ну кому он ее отпишет?! — разозлился муж. — Ты же знаешь, у него никого нет. И ему жить-то осталось два понедельника.
— А почему тогда он не может нам просто дать денег без всяких условий? — спросила я. — Пусть и в рассрочку. Мы же не отказываемся отдавать.
Сережа мялся.
— Он сказал, что все женщины… непостоянные. В общем, он беспокоится, что ты меня бросишь и…
— Слушай, — я села напротив мужа, взяла его за руки, ладони были почему-то ледяными, хотя в квартире было натоплено до духоты. — Давай просто возьмем ипотеку? Как нормальные люди. Будем платить, как все платят. Без крестных, без условий, без оформления на чужих дядей.
— Он не чужой! — вспыхнул Сережа.
— Сереж, он тебе крестный, — напомнила я. — Не отец, не мать, не дедушка. Даже не дядя. Он просто крестный, муж покойной тетки. Вы никогда не были особо близки. Просто сейчас он один и готов принять любую помощь от кого угодно. Сегодня это ты. А завтра может появиться другой помощник.
Это было жестоко, я знала. Но кто-то должен был это сказать.
Сережа обиделся, молчал два дня. Ходил по квартире с обиженным лицом и демонстративно пыхтел. А потом позвонил Павел Федорович и вызывал крестника на аудиенцию.
Сережа вернулся домой в скверном настроении. Сережа сказал крестному, что я против его условий, и после этого Павел Федорович объявил меня корыстной и меркантильной. Он сказал Сереже, что я охочусь за его деньгами. А еще, что я настраиваю крестника против «благодетеля».
— Он сказал, чтобы я выбирал. Или он, или ты, — понурив голову, тихо сказал Сережа.
Я посмотрела на него и сказала:
— Я прожила с тобой пять лет. Пять лет я засыпала калачиком на твоем плече. Мы вместе столько уже пережили. И сейчас ты колеблешься? Ты не можешь выбрать между мной и старым манипулятором?
— Он же совсем один, Валь, — повторил Сережа, и я поняла, что это его главный аргумент.
Которым, видимо, крестный его и шантажирует.
— Хорошо, — сказала я. — Я сама с ним поговорю.
К Павлу Федоровичу я поехала в субботу без предупреждения. На улице было еще сыро, но воздух уже характерно пах весной.
Его хрущевка стояла на окраине микрорайона, у самого оврага, заросшего горбатыми кустиками, которые даже зимой торчали из-под снега, как иглы дикобраза. Я поднялась на третий этаж по старой облупленной лестнице, на которой не горела ни одна лампочка.
К моему удивлению, дверь открыл не Павел Федорович, а мужчина лет тридцати. Он удивленно посмотрел на меня и спросил:
— Вы к Павлу Федоровичу? Проходите, он в комнате.
Я прошла. Квартира была тесная, заставленная советской лаковой мебелью. На каждой тумбочке, на каждом комоде и, конечно, на телевизоре белели вязаные салфетки. Наверное, память о супруге. Пахло лекарствами и сушеной мятой.
Павел Федорович сидел в кресле, смотрел телевизор. Увидев меня, он нахмурился:
— Сергей где? — глухо спросил он.
— Дома, — ответила я. — Я сама хочу с вами поговорить.
Незнакомый мужчина собрался уходить, но я его остановила:
— А вы, простите, кто будете?
— Димка это, — ответил за него Павел Федорович с раздражением. — Сын мой. Мусор пришел вынести.
— Как сын? — я потеряла дар речи. — У вас же детей не было!
— Это с женой не было, — проворчал Павел Федорович. — Бездетная она была. Не могла родить.
Павел Федорович посмотрел на меня с настороженностью.
— Так это вы для него квартирку-то присматриваете? — сказала я и села в кресло напротив него.
— Не твое дело, — сказал старик. — Ишь, явилась! Разведчица!
— Значит, я права! — констатировала я. — Удобно устроились, Павел Федорович! Облапошить решили доверчивого крестника? Не звоните больше Сереже. И не ждите его. Мы берем ипотеку. Свою собственную, честную, с процентами и без условий. Нам от вас ничего не нужно. Ни в долг, ни в дар!
Когда я уходила, он крикнул что-то вслед про неблагодарную молодежь. Я не слушала, летела по лестнице вниз, а на душе было так легко, как бывает, когда снимаешь слишком тесные туфли.
Сереже я все рассказала вечером. Про Димку, про то, что у его крестного есть наследник. Муж выслушал молча, а потом сказал:
— Я завтра позвоню в банк.
Он так и сделал. А вскоре мы въехали в свою двушку с обоями, которые не отклеивались по углам
