— Ты все делаешь не так! — воскликнул Олег. — Вот куда ты опять заныкала мои носки?!
Голос Олега звучал так, будто речь шла не о носках, а о пропавшей государственной тайне. Я отставила чашку с недопитым кофе и пошла выяснять, что там стряслось на этот раз.
Супруг мой стоял посреди комнаты в трусах и майке, и лицо у него было такое, будто кто-то внезапно скончался. Или, по крайней мере, тяжело заболел.
— Носки в среднем ящике, — сказала я, — там же, где они всегда и лежали.
— Это не те носки! — воскликнул Олег. — Они… холодные!
Я недоуменно моргнула и попыталась понять, что именно мне сейчас сказали, потому что фраза «они холодные» в контексте носков звучала как-то… ну, странно, что ли.
— Мама всегда с вечера клала носки на батарею, — терпеливо объяснил Олег, — и они были теплыми, Женя. Понимаешь? Теплыми!
В этот момент я, пожалуй, впервые почувствовала легкий холодок под ребрами. Мы с Олегом были женаты три недели, а до этого встречались два месяца.
Я была влюблена и не обращала внимания на его странности. Он меняет постельное белье каждый день (мама так делает)? Значит, чистоплотный. Измеряет линейкой складки на шторах (чтобы как у мамы было)? Милое чудачество. Чистит зубы с ниткой даже после сока (по совету мамы, ибо в соке волокна)? Ну что ж…
В конце концов, у каждого из нас свои тараканы, почему у Олега их не может быть?
Но носки…
— Ладно, — подумала я, — теплые так теплые.
Я принесла в гостиную электрическую сушилку, которую мне подарили лет пять назад, я ей ни разу не пользовалась, включила и «подогрела» любимому носки. Олег надел их.
— Ну? — улыбнулась я. — Все в порядке?
— Да, — кивнул он, — сейчас все правильно.
— Ну и слава богу, — сказала я и пошла допивать свой кофе.
Если бы я только знала, что носки — это было лишь начало…
***
Вскоре выяснилось, что рубашки надо гладить особым образом, сначала воротник, потом манжеты, потом спинку. И обязательно через влажную марлю, иначе останутся ласы. Еще через три дня — что ботинки нужно не просто протирать тряпочкой, а сначала сушить на специальной колодке, потом чистить их кремом, а затем полировать бархоткой.
Мама, оказывается, вставала в пять утра, чтобы успеть все это проделать до того, как Олежек, тридцатидвухлетний мужик с бородой, соизволит проснуться.
— Понимаешь, — объяснял мне Олег, — мне нужно выглядеть солидно. Я же не могу прийти на совещание как чучело!
Чучело… Это слово он повторял каждый раз, когда что-то было не так. Если воротник рубашки не был идеально белым, если складка на брюках недостаточно острая, если ботинки не сияли, он становился этим самым чучелом, а виновата в этом была я.
Я пыталась. Честно, пыталась. Вставала в шесть, грела ему носки, гладила рубашки так, как он показывал, делала ему сырники по особому (маминому, конечно же) рецепту… И все равно постоянно ему что-то было не так. То носки были недостаточно теплыми, то стрелки на брюках кривоватыми.
А однажды он вернулся с работы с мрачным лицом и трагичным голосом произнес:
— По твоей милости я весь день сегодня ходил в мокрых ботинках. В мокрых, Женя! Потому что ты их вчера не высушила как следует.
Я не удержалась и закатила глаза.
— Олег, — сказала я, — на улице как бы дождик идет. Ботинки твои промокли от дождя.
— Они бы не промокли, если бы ты их как следует пропитала! Вот мама всегда так делала!
Мама, мама, мама… Она всегда невидимо присутствовала в нашем доме. Мама делала так, мама делала эдак. У мамы плов сочнее, у мамы борщ гуще, у мамы даже воздух как-то правильнее, домашнее…
— Слушай, Олег! — не выдержала я. — Если мама все делает лучше, может быть, ты будешь с ней жить, а? Потому что… Ну зачем тебе я, такая криворукая неумеха?
— А может, и буду! — огрызнулся он.
Он собрал вещи и действительно уехал к маме.
***
Я смотрела за окно и думала, вот что я делаю не так? Может, и правда, нужно вставать в пять и пропитывать ему ботинки? Не придя ни к какому выводу, я легла спать.
Олег вернулся через два дня, виноватый, с цветами, бормочущий что-то про нервы и усталость. Я его пустила, конечно. И цветы в вазу поставила, и даже ужин приготовила, не как мама, конечно, но ничего, он съел, даже добавку попросил.
А потом это повторилось. И еще раз, и еще. Схема была всегда одинаковая, он чем-то недоволен, кричит, хлопает дверью и уезжает к маме. А через день-два возвращается. Цветы, извинения, неделя покоя — и снова…
В конце концов, мне это надоело. И в обеденный перерыв я села и написала «Правила для совместной жизни».
Пункт первый: каждый сам отвечает за свою одежду, обувь и внешний вид. Пункт второй: домашние обязанности делятся поровну. Пункт третий: мама живет по другому адресу, и за каждое сравнение с ней будет налагаться штраф.
Олег прочитал правила и поморщился. Выдержав небольшую паузу, он спросил:
— Это что?
— Правила, — сказала я.
— И зачем они?
— Чтобы не было конфликтов.
— Чтобы не было конфликтов?! — взвизгнул Олег. — То есть ты хочешь, чтобы я, мужчина, выполнял женскую работу… И чтобы у нас при этом не было конфликтов?! Ты серьезно?
— А что ты считаешь женской работой? И что мужской? — уточнила я.
— А то ты не знаешь! — рассмеялся Олег.
И после паузы добавил:
— Нет, я действительно не могу понять. Тебе что? Так сложно правильно гладить рубашки и чистить обувь?
— Мне несложно, — отозвалась я, — но мне не нравится, что ты постоянно сравниваешь меня с мамой. Просто… такое впечатление, Олег, что ты еще не вылез из-под ее юбки. И что тебе не жена нужна, а вторая мама, которая…
— Ах, тебе не нравится! — вспылил он. — Ты… Ты вот что! Научись сначала быть как она, а потом правила всякие выдумывай!
Он скомкал листок, швырнул его на пол и ушел. К маме, разумеется, куда же еще. Я подняла бумажку, разгладила и повесила ее на холодильник под магнитик.
***
Олег жил у мамы почти три недели. Потом позвонил одной нашей общей знакомой и спросил, как я там, ну жива ли, все такое.
— Передай ему, — сказала я, — что я жива. И что дверь закрыта.
— В смысле?
— В прямом. Пусть больше не приходит. А остальные его вещи я пришлю курьером на мамин адрес.
Разумеется, он пришел. Он долго торчал на площадке, стучал, звонил, а когда я попросила его уйти, сказал:
— Слушай, ну… Ну открой мне, а?
— Зачем?
— Поговорить надо.
— Говори так.
— Через дверь?
Я подумала-подумала и решила открыть.
— Можно войти? — робко спросил он.
Я кивнула и пригласила его на кухню. Олег долго молчал, сопел, смотрел на свои руки, потом перевел взгляд на холодильник, на дверце которого до сих пор были примагничены составленные мною «правила», и тяжко вздохнул.
— Ну? — спросила я. — Чего ты сказать-то хотел?
— Я… ну… хочу вернуться, — пробормотал он.
— Зачем?
— Ну… Я был неправ…
— Олег, — сказала я, — мы с тобой это уже проходили, разве нет? Ты приходишь, извиняешься, обещаешь, что больше никогда и ни за что, а потом все возвращается на круги своя. Какой-то день сурка у нас с тобой. Неужели тебе это нравится?
— Нет, — буркнул он, — не нравится. Я… просто хочу, чтобы ты все делала как надо, только и всего. А ты не делаешь!
— А как надо это как?
— Как мама, — ответил он.
Мы немного помолчали.
— Вот что, Олег, — сказала я, — делать так, как мама, я не смогу. И нянькаться с тобой, выполняя твои капризы, я не хочу.
Я внимательно посмотрела на него и добавила:
— И заставлять тебя взрослеть я тоже не хочу и не буду. Поэтому иди-ка ты к маме, Олег!
И он ушел. А на следующий день я подала заявление о разводе. Вскоре мы с Олегом разошлись
