— Куда делись наши продукты?! — возмутилась я.
— Какие еще наши продукты? — недоуменно заморгал Коля.
Я взяла его за рукав и оттащила в прихожую.
— Ты видел стол? — зашипела я.
— Ну видел. И что с ним не так?
— Картошка, Коля! — воскликнула я. — Там отварная картошка, соленые огурцы да помидоры. И капуста. Все.
— И что? — Коля определенно отказывался меня понимать. — Мама так привыкла…
— А где, позволь спросить, осетрина? — спросила я. — Где икра? Где французский сыр?
Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на суахили посреди разговора о погоде.
— Марин, ну… хозяйке виднее, — заметил он. — Это же ее дом.
И ушел. Просто ушел, шаркая своими клетчатыми войлочными тапками, которые ему мать выдала еще в прошлый приезд.
Я должна здесь объяснить. Мы приехали к свекрови, которая жила за четыреста километров от нас, и привезли ей три сумки еды. Повод был весомый — в этот день свекру, который пять лет назад ушел из жизни, царствие ему небесное, исполнилось бы семьдесят пять. Зинаида Петровна собирала родню, и я решила, что тоже внесу свою лепту.
Мы везли ей осетрину холодного копчения, икру красную, зернистую, крупную, всевозможные сыры, в том числе и с плесенью, греческие оливки, хамон…
И вот — стол. Скатерть в розочках, тарелки с золотым ободком, вилки разложены как положено. А в центре — кастрюля. А в ней — картошка.
Рассыпчатая, с укропом, дымится. И банки. Банки, банки, банки, огурцы, помидоры, капуста, грибы… Все свое, все домашнее, все прекрасное, но где наши-то продукты?!
***
Зинаида Петровна сидела во главе стола в своей нейлоновой блузке, с брошью в виде ласточки и улыбалась.
— Угощайтесь, угощайтесь, — говорила она родственникам и соседям, — картошечка своя, огурчики с грядки.
Улучив момент, я подошла к ней.
— Зинаида Петровна, — сказала я тихо, наклонившись к ее уху, — а где то, что мы привезли? Рыба, икра?
Свекровь подняла на меня глаза, голубые, водянистые, невинные, как у младенца.
— Что, доченька? — переспросила она.
— Осетрина, икра… Мы же привезли вам… Вы, что ли, на стол это решили не ставить?
— А-а, — она махнула рукой, — так это я убрала.
— Так, может, достанем? — предложила я.
— Ой, да не надо, — она отмахнулась от меня, — люди и так довольны. Зачем?
***
После застолья, когда гости разошлись, а Коля уснул на диване под телевизор, бормотавший что-то про погоду в регионах, я спросила напрямую:
— Зинаида Петровна, где же все-таки продукты, которые мы привезли?
Она мыла посуду, стоя спиной ко мне, и ее острые лопатки двигались под тканью халата, как крылья большой усталой птицы.
Повисла пауза. Вода лилась, тарелка звякала о тарелку.
— Так они уже испортились, хорошо, что я вчера на стол не поставила, — наконец сказала свекровь.
— Как это? — мои брови поползли вверх от изумления.
— Испортились, говорю, — подтвердила она, — протухло все, я и выкинула.
Я не знала, что и сказать. Осетрина, которая была в вакуумной упаковке с датой до следующего месяца, вдруг протухла? За сутки? В холодильнике? И сыр?
— Выкинули, — повторила я.
— Ну а что делать? — пожала она плечами. — Не травить же людей.
Я ушла в комнату. Легла рядом с храпящим мужем, вскоре уснула сама. Впрочем, среди ночи я проснулась и встала попить воды.
На кухне горел свет.
***
Зинаида Петровна сидела за столом спиной ко мне. Перед ней стояла банка с икрой. Свекровь держала в руке столовую ложку и ела, ела икру, которую я везла четыреста километров, которая якобы протухла, и она ее якобы выкинула. Ела, как едят тайком дети, когда взрослые спят.
Жадно, быстро, с закрытыми от удовольствия глазами.
— Вкусно? — спросила я.
Она испуганно дернулась и обернулась.
— Мариночка… я… — начала она.
— Я спрашиваю, вкусно? — повторила я.
Что-то изменилось в ее лице. Оно сделалось жестким, незнакомым, как будто с милой пожилой женщины сняли маску, а под ней обнаружился кто-то совсем другой.
— Да, вкусно, — холодно сказала она. — И что? Это мой дом, моя кухня, что хочу, то я и делаю.
— Это же была еда на общий стол, для всех.
— Во -первых вы привезли ее в мой дом. А в своем доме я хозяйка.
Она вытерла губы и встала из-за стола.
— Вы там, в столице своей, — продолжила свекровь, — вы каждый день такое кушаете. А я что, не человек? Мне нельзя?
— Так для всех же везли! — воскликнула я.
— Ничего не знаю, — сухо сказала Зинаида Петровна.
Она прошла мимо меня, задев плечом, и мгновение спустя я услышала, как скрипнула дверь ее комнаты, щелкнул замок.
До утра заснуть мне не удалось.
***
А утром я взяла нашу машину и поехала в райцентр, где был и рынок, и магазин, и даже какой-то фермерский павильон с надписью «Свое».
Я купила мясо, овощи, фрукты, виноград и персики, которые здесь стоили как крыло самолета. Еще я купила речную рыбу, свежую совсем, еще шевелившую жабрами. Потом я заехала в кондитерскую, купила торт и конфеты. Затем взяла хорошее вино, красное и белое, вернулась только к обеду.
Потом мы с мужем вытащили во двор столы и накрыли их скатертями. А затем я принялась готовить, жарить, парить и делать нарезки.
Коля удивленно смотрел на меня. Подмигнув ему, я сказала:
— Слушай, а картошка с огурчиками вчерашние у нас остались?
— Щас гляну, — отозвался муж.
— Если остались, неси сюда.
Он вскоре вернулся и принес с собой небольшую миску с картошкой и пару банок с огурцами и помидорами.
— Вот и отлично! — обрадовалась я.
— Ты… что задумала-то? — недоумевал муж.
— Сейчас все узнаешь.
***
Закончив с готовкой, я позвала к столу родственников и пошла по соседям.
— Галина Сергеевна, приходите, посидим!
— Тетя Люба, вы дома? Приглашаю!
— Дядя Петя, бросайте свой огород, идите к нам!
Они пришли, удивленные, обрадованные, с бутылками своей наливки и с букетами из палисадников.
Зинаида Петровна вышла на крыльцо, когда двор уже гудел. Посмотрела на столы, на людей, на меня… И тоже пошла садиться.
— Зинаида Петровна, — сказала я громко, — вам я отдельно приготовила. Вот, пожалуйста.
И я поставила перед ней тарелку с отварной картошкой. Рядом я расположила помидоры и нарезанные огурцы. Соседи замолчали, кто-то кашлянул. Зинаида Петровна посмотрела на тарелку, потом на меня.
— Вы же любите свое, домашнее, — сказала я, — так вот, я это запомнила.
Она просидела так весь обед, пока другие ели, пили, хвалили и смеялись. Сидела и смотрела в свою тарелку.
***
Вечером она вызвала меня на разговор.
— Мариночка, — сказала она, — я… поняла. Ты прости меня…
Я молчала.
— Понимаешь… — вздохнула свекровь. — Эта икра… Она такая вкусная была. Такая вкусная! А я ведь такое редко ем… Почти никогда. И захотелось…
Она всхлипнула.
— Захотелось, чтобы мне вот это все. Только мне одной! А сказать стыдно. Попросить тоже стыдно. Всю жизнь отдавала, отдавала, а тут… жадность какая-то напала. Жор какой-то напал… Ну прости ты меня, а?
Я посмотрела на нее, на эту женщину, которая всю жизнь варила, солила, закатывала, кормила, а сама, наверное, всегда ела то, что осталось, и вдруг мне стало очень ее жалко.
— В следующий раз, — сказала я, — я привезу две банки. Одну для всех, а другую вам. Чтобы ложкой. Чтобы ночью. Чтобы только ваша была. Договорились?
— Договорились! — просияла она.
К Новому году икру я свекрови прислала посылкой. Две банки, красную и черную. Ну а что? Мне не жалко!
