— Ты что делаешь?! — голос Евгении Дмитриевны, вдруг взлетел куда-то вверх к потолку, в какой-то совершенно уже птичий регистр. — А? Что молчишь? Я тебя спрашиваю!
Мой сын Вовик стоял в углу, вжавшись в стену. Маленький, перепуганный, он смотрел на бабушку во все глаза… Ему было четыре с половиной года, и «преступление» его заключалось в том, что он только что разлил компот на диван.
Я резала огурцы для салата, когда услышала вопли свекрови, и поспешила в гостиную.
Вообще-то, я собиралась провести этот субботний вечер мирно. Муж мой Артем уехал за продуктами, свекровь приехала «помочь с ребенком», а я, наивная, решила, что все будет хорошо.
Судя по всему, я ошибалась…
— Что тут у вас случилось? — спокойно спросила я.
— Вот! — свекровь указала на диван с видом следователя, который обнаружил важную улику. — Полюбуйся!
Вовик еще сильнее вжался в стену и потупился. Пятно было как пятно. Обыкновенное пятно, легко отстирывается обычным мылом с отбеливателем. Об этом я и сказала свекрови.
— Да ты не слышишь меня, что ли?! — возмущенно воскликнула она.
— Я вас прекрасно слышу, — ответила я, — он нечаянно опрокинул стакан с компотом. Да, Вова?
Сын кивнул
— Дети иногда роняют вещи и даже иной раз портят их, это нормально.
— Нормально?! — возмущению свекрови не было предела. — Нормально, по-твоему? Ну да, ну да, это же ребенок… Но послушай меня сюда. Сейчас я тебе скажу, что нормально. Нормально — это когда ребенок знает свое место. Когда он уважает старших. И когда он понимает слово «нельзя».
Вовик в углу всхлипнул, тихо, почти беззвучно, как будто даже плакать громко было ему запрещено.
— Он понимает, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — просто он еще маленький. У него руки еще не слушаются.
— Руки у него не слушаются! — закатила глаза Евгения Дмитриевна. — А голова? Голова у него слушается? Я ему сказала, сиди спокойно, не крутись, стакан опрокинешь. Сказала или нет? Вова!
Вовик вжался в стену еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уже.
— Сказала, — прошептал он.
— Вот! — торжествующе воскликнула свекровь. — Вот видишь? Он знал. Он знал и все равно сделал. Это называется непослушание. А знаешь, Вова, что делают с непослушными детьми? Их сдают в детский дом. Там таких быстро приучают к порядку!
Вовик испуганно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на меня. А мне вдруг вспомнилось мое детство. Меня тоже чуть что ставили в угол и грозили отдать в какую-то страшную «детскую колонию»… Мне было по-настоящему страшно.
Я тогда не знала, что никто меня, разумеется, никуда не сдаст, что это просто «воспитание». Но своего сына мы с мужем, которого, кстати, все детство запугивали бабайкой, воспитывали иначе.
***
— Евгения Дмитриевна, — я подошла к Вовику и взяла его за руку, — мы с Артемом придерживаемся немного других методов воспитания. Более мягких. Мы не ставим ребенка в угол и не пугаем его детским домом.
— Более мягких! — она произнесла это так, будто я сказала «более глупых». — Алина, у тебя нет опыта. А я вырастила сына. И посмотри, какой он вырос, ответственный, серьезный…
— У вас свой опыт, — сказала я, уводя Вовика в детскую, — а у нас свой. Мы делаем по-другому.
Она, разумеется, пошла за нами. Евгения Дмитриевна никогда не оставляла последнее слово за кем-то другим, это было бы против ее природы.
— По-другому! — хмыкнула она. — А по-другому — это потакать ему во всем, да? Разрешать ему все? Да? Пусть портит имущество, пусть разливает компот… Да?
Я молчала.
— Вот распустите вы его, — не унималась свекровь, — а потом будете плакать да локти кусать! Кстати, Артем в детстве тоже был… своенравный. Но я его быстро поставила на место. И знаешь как?
Она схватила с полки плюшевого медведя, старого, с оторванным глазом, которого Вовик называл Потапычем, он с ним спал каждую ночь.
— Вот так, — сказала она и швырнула медведя в мусорное ведро. — У Артема был кораблик. Деревянный, красивый. Он его год выпрашивал. И когда он меня не послушался, я этот кораблик сожгла. На его глазах. Больше он не смел мне перечить.
Вовик тут закричал, не заплакал, а именно закричал, как кричат от внезапной боли, и бросился к ведру. Евгения Дмитриевна перехватила его и удержала за плечо.
— Стой! — велела она. — Сначала попроси прощения за диван.
Я смотрела на эту сцену, на своего сына, на свекровь, которая сжимала его плечо с выражением абсолютной правоты на лице, на медведя в мусорном ведре. И вдруг поняла, что сейчас сделаю что-то очень нехорошее.
***
Я быстро подошла к окну, взяла с подоконника ключ от машины Евгении Дмитриевны и выбросила его на улицу. Под ее недоуменным взглядом он полетел вниз в январский снег.
— Ты… Ты что сделала?! — голос свекрови сорвался на визг.
— То же, что и вы, — сказала я, — вы же ведете себя неправильно, Евгения Дмитриевна. Вы нарушаете наши правила. А за нарушение правил нужно наказывать. Это же педагогика, разве нет?
— Ты… с ума сошла? — зашипела она. — Немедленно принеси их назад!
— И не подумаю, — ухмыльнулась я.
Она испепелила меня взглядом и хотела было сказать что-то еще, но я опередила е.
— Кстати, — добавила я, доставая Потапыча из мусорного ведра, — насчет детского дома. А вы знаете, куда отправляют непослушных бабушек? В дом престарелых. Там тоже быстро приучают к порядку.
Вовик испуганно смотрел то на меня, то на бабушку. И было чего пугаться, потому что лицо у Евгении Дмитриевны стало по-настоящему страшным.
— Ты… — прошелестела она. — При ребенке… Подрываешь мой авторитет?!
— Вы сами его подрываете, — пожала плечами я.
***
В этот момент хлопнула входная дверь — вернулся Артем с продуктами.
— Артем! — свекровь бросилась к нему. — Твоя жена… Она выбросила мой ключ от машины! Она мне угрожала! Поставь ее на место немедленно!
Артем посмотрел на мать, потом на меня. Потом перевел взгляд на Вовика, который прижимал к груди своего медведя и смотрел на отца с той особенной надеждой, с которой дети смотрят на взрослых, ожидая, что те наконец-то все исправят.
— Что произошло? — спросил он.
Свекровь зыркнула на меня и сказала:
— Вова испачкал диван, я сказала ему, что так делать нельзя. Ну и применила кое-какой педагогический прием. А твоя жена, — она бросила очередной испепеляющий взгляд в мою сторону, — решила вмешаться. И… мы повздорили.
Я свою версию излагать не стала. Муж немного помолчал, а потом негромко проговорил:
— Педагогический прием, говоришь? — он усмехнулся. — Вот что, мама, я тебе скажу. Мне уже тридцать четыре года, а я до сих пор помню тот кораблик. Никакой это не педагогический прием, а просто проявление власти… Отвратительной, мелкой местечковой власти. Вова это, разумеется, запомнит. Вполне возможно, однажды он тебе об этом напомнит. Но я не уверен, что ты будешь рада.
Он поставил пакеты на пол и пошел доставать ключ из сугроба.
Свекровь вскоре уехала. Она не звонит уже третий месяц, но Вовик по ней не скучает
